Без права на счастье - Катерина Крутова Страница 133

Смирнова вновь давит на курок и лишь не услышав выстрела замечает — затвор не вернулся на место — в патроннике пусто.

— Думала, целая обойма? — одним движеньем бандит выбивает оружие из слабых женских рук. — Хер тебе во весь рот!

Следующий удар приходится в висок — заваливает лицом вниз в снег у корней.

— Ебля на природе укрепляет организм! — Вера отбивается, визжит, пытается извернуться, но тело придавлено к земле, юбка задрана, а тонкий капрон рвется жадными жесткими пальцами.

— В эту дырку кроме меня никто тебя не ебал, да?! — пыхтит сверху, наваливаясь всем весом, вдавливая между ягодиц гигантский хуй.

— Нет! — лучше сдохнуть, чем еще раз пережить ад. Она лягается, кусает зажимающую рот ладонь, но силы не равны и, кажется, вот-вот Ульянов вновь разорвет ее, насадив на хер. Мир тускнеет, меркнет, отправляя девушку в спасительное небытие. Где-то на границе сознания, перед наступлением кромешной тьмы звучит хлопок — и на Веру наваливается неподъемная тяжесть, расплющивающая, лишающая дыхания, вжимающая в снег. А после приходит облегчение — тело растворяется, становясь невесомым, чужим, душа расправляет легкие светлые крылья и ужасается — как можно было таскать на себе такую тяжесть. Так хорошо ей никогда не было — хочется быстрее в полет, прочь от ужаса и смерти. Вверх-вверх…

— Вера! Верунь. Вер… Не вздумай, слышишь! Слушай меня, Вера, чтоб тебя! Не смей умирать! — родной голос раздается как сквозь плотный слой ваты. И Вера оглядывается, смотрит вниз, самой себе видясь птицей, взмывшей под небеса. На алом от крови снегу под березой три тела — мужское, с пробитой выстрелом лысой головой отброшено прочь, а тонкое девичье держит на руках стоящий на коленях мужчина. Ее мужчина.

— Герман! — кричит всей душой, но губы на бледном лице не шевелятся. — Я здесь, я жива! — пытается сказать, протянуть ладонь, смахнуть слезы, текущие по скуластому лицу. Но руки стали чужими, мертвыми… Она мертва.

— Рано, дочура, — кто-то обнимает любовно, тепло — не человек, а сам дух.

— Рано тебе, мой Верунок. Иди к нему.

Камнем падает с небес не успевшая улететь на свет птица-душа, вся тяжесть земного тела наваливается с новой силой. Как чертовски больно и сложно быть живой!

— Гер… — горло хрипит, не слушается, выдавая кашель вместо слов. Губы приоткрываются едва-едва. Горький, соленый поцелуй возвращает в привычный мир.

— Жива! — Варшавский прижимает к сердцу, — Спасибо, Господи, ты жива!

— Как? — она еще не верит в реальность происходящего, в эту заботливую бережную силу, укутывающую в объятия.

— Позже, — Герман отмахивается, осторожно осматривая ее с головы до ног, и хмурится на рану.

— Вроде органы не задеты, — комментирует сам себе, срывая с шеи белый шарф. Тот самый из мягкой шерсти мериноса, что Вера подарила. Кровь на морозе почти не идет, но Варшавский все равно обматывает ее шарфом, как поясом. А после подхватывает на руки и несет.

В перелеске какие-то люди. Кажется, те же, что брали клуб Кравчука почти два месяца назад.

— Герман Палыч, что с этими делать? — обращается к Варшавскому молодой парень.

— Старшего спроси. Я здесь закончил, — Герман не замедляет шаг, крепче прижимая к груди драгоценную ношу. А Вере больше ничего не нужно от мира — только вдыхать родной запах и чувствовать под ладонью биение сильного, любящего сердца.