Измена. На бис! - Ася Вернадская Страница 2

Палец завис над кнопкой приёма. Принять? Игнорировать? Сбросить?

Приняла.

— Алло.

Тишина в трубке. Только ровный гул. Потом женский голос:

— Слушай ты, балерина недоделанная! Полакомилась крутым мужиком и хватит. Скоро муж проводит тебя на заслуженный отдых. Так что советую первой уйти. Чтобы не было мучительно больно.

— Кто это говорит?

— Не сбросила, молодец. Значит, не всё потеряно. Слушай сюда, балеринка. Твой муж, красавец, успешный, с членом в двадцать сантиметров… Он мой. Уже полгода. Поняла? Полгода он трахает меня на твоей же кровати, когда тебя нет. Любит, когда я ору. А ты, наверное, тихая, да? Как мышка. Ну так и сиди в своей норке. И не высовывайся. А то мало не покажется.

— Кто… кто вы? — прошептала я. В горле пересохло.

— Та, кто будет его будущей женой! Запомни это. И запомни: если позвонишь ему, нажалуешься, устроишь истерику… я найду тебя. И мы поговорим по‑взрослому. Я знаю, где ты репетируешь. Знаю, где твой папа живёт. Всё знаю. Так что закрой рот и смирись. Ты ему надоела. Ты — его прошлое. А я — настоящее. И будущее.

Глава 2

Щёлк. И снова гудки.

Телефон выпал у меня из рук. Упал на паркет, экраном вниз. Треснул. Я этого даже не услышала. Я стояла посреди прихожей. В одной руке держала снятый сапог. В ушах звенели её слова. Они врезались в мозг, как ржавые гвозди: «Трахает меня… Полгода… На твоей кровати…»

Потом ноги подкосились. Я рухнула на пуфик у двери. Мягкая обивка впитала удар, но тело пронзила боль — острая, живая, где‑то в районе солнечного сплетения. Я сжалась в комок. Вдох. Выдох. Воздух не шёл. Горло сжало.

«Не может быть, не может быть, не может быть…» — застучало в висках. Это же какой‑то розыгрыш. Чья‑то больная, уродливая шутка. Арсений? Мой Арсений? Который целует меня в макушку, когда я сплю? Который помнит, что я не люблю кинзу? Который недавно на коленях ползал по этой самой прихожей, собирая рассыпанные блёстки с моего бального платья, и говорил, что я — его единственная дурочка?

Нет. Не верю.

Я подняла голову. Взгляд упал на его домашние тапочки, аккуратно стоящие на полочке. Рядом — мои. На ключнице висят его ключи от галереи в брелоке, который я подарила. Всё на своих местах. Всё как всегда.

Но… полгода. Она сказала — полгода.

Полгода назад я уезжала на длительные гастроли в Японию. На два месяца. Он сказал, что будет скучать смертельно. Звонил каждый день. Присылал цветы в отель.

А если… не скучал?

Я встала. Ноги держали, но были ватными. Прошла на кухню. Включила свет. Яркий, холодный свет люстры отразился в чёрной стеклянной панели духовки. Всё было чисто, стерильно. На столе лежала записка. Его почерк, размашистый, уверенный: «Солнышко, задержусь. Открытие новой выставки. Не жди к ужину. Люблю. Твой».

«Люблю. Твой». И сердечко.

Я взяла записку. Бумага была гладкой, пахла его ручкой. Какая‑то дорогая, с чернилами, пахнущими дубовой корой. Сжала. Скомкала в тугой шарик. Потом разжала пальцы. Разгладила на столе. Снова прочла.

«Люблю».

Из глотки вырвался звук — не то смешок, не то стон. Я схватилась за край стола. Пальцы впились в холодный массив дуба.

Что делать? Звонить ему? Орать: «Кто эта тварь, которая мне звонит?!»

Но она сказала… «Если позвонишь ему, нажалуешься… я найду тебя».

Она знает, где я репетирую. Знает про папу.