Хорошие девочки попадают в Ад - Марина Эльденберт Страница 33

— Понимаешь, малыш, мне нужно уехать…

— Куда? — спросила я.

Мне в этом году исполнилось шесть, и я думала, что это временно. Как потом выяснилось, нет. Мама влюбилась в какого-то джазового певца, который собирался на заработки в Москву, потрахалась с ним, про это узнал отец. Она уехала с ним прямо перед Новым годом, сказав:

— Я пришлю тебе подарок из Москвы, Никита.

Но подарок она так и не прислала. Она звонила пару раз в год, поздравить меня с Новым годом и с днем рождения, поэтому я знала, что из Москвы они уехали сначала в Европу, а потом в Штаты. Она звонила, пока я не стала достаточно взрослой, чтобы сказать:

— Пошла ты нахуй. Ты меня променяла на свой джазовый член.

Не помню, сколько мне было тогда, тринадцать? Четырнадцать?

Я понимала, что нахрен ей не сдалась. Что она звонит просто для того, чтобы в блонотике мироздания поставить галочку «Я хорошая мать», а потом забывает обо мне до следующего звонка. Но она ни разу не пригласила меня в гости, хотя отец был не против. Он говорил мне об этом тысячу раз, что он не возражал бы, случись ей захотеть меня увидеть, но, кажется, я бы предпочла в этой истории злодеем видеть его. Потому что отцы должны запрещать матерям встречаться с детьми, а матери должны стремиться к этому всеми силами. Даже если все против них. Даже если нас разделяет чертов гребаный океан…

Но в моей истории все было иначе.

Я издала странный звук, похожий на тот, с которым кошка срыгивает шерсть, но не помогло. И я свалилась на пол, чувствуя жгучую боль в груди и сухие слезы, режущие глаза.

Лукас

— Вы уволены, — коротко произнес Лукас.

— Но… — начала было Грета.

— За расчетами можете обратиться к Эсмеральде, она ведет все дела домашнего персонала, — он говорил очевидные вещи, чтобы не схватить эту женщину за волосы и не вышвырнуть за порог дома в чем есть.

В ушах до сих пор звучали слова Ники: «Она ругала плохих русских при девочке, чья мать родилась в России…»

Мария родилась не в России. Ее мать и отец переехали в Германию в середине девяностых, спустя два года после падения Железного занавеса. Мария родилась уже здесь, во Франкфурте. Именно он стал для нее родным, но потом отец и мать развелись. Мать грызла тоска по родине и по родителям, в итоге она забрала маленькую Марию с собой и вернулась в Россию. К отцу та приезжала пару раз в год, в один из таких визитов они и познакомились. Мария свободно разговаривала на немецком, но у нее все равно был легкий, едва уловимый акцент. Тот самый, который выдавал в ней иностранку.

Гретхен. Так он ее называл, потому что она в самом деле была его жемчужиной.

Слишком много воспоминаний.

Слишком много чувств.

И все это началось, когда в его жизни появилась Ники.

Амира ждала его в детской, насупленная.

— Я не хотела тебя расстраивать, — сказала она. — Мы с Ники…

— Я запрещаю тебе ходить на третий этаж и общаться с этой женщиной, — перебил он дочь.

— Почему?

Потому что видеть вас двоих противоестественно. Тогда, в первые мгновения накатившей ярости он не отдавал себе в этом отчета, но сейчас — более чем. Ники сидела на кровати с Амирой, и эта картина показалась ему карикатурой, насмешкой, пародией над тем, что могло бы быть. Она действительно была очень похожа на Марию, но она не была ею, и Амиры рядом с ней быть не должно.