Предатель. Он (не)достоин меня - Нина Авсинова Страница 8

Моя девочка. Моя Машенька. Как же я не заметила, что ей так плохо? Как прозевала этот срыв?

Вытираю слёзы, глубоко дышу. Надо взять себя в руки. Надо доехать домой, собрать вещи, вернуться в больницу.

Дорога занимает двадцать минут.

Водитель останавливается у моего подъезда. Расплачиваюсь, выхожу. Поднимаюсь на лифте. Открываю дверь и сразу иду в Машину комнату. Достаю из шкафа пижаму – мягкую, теплую, в мелкий цветочек. Беру тапочки, халат. Из ванной забираю ее зубную щетку, пасту, расческу. Иду на кухню за пакетом, складываю всё туда.

Телефон дочери лежит на столе в гостиной. Беру его вместе с зарядкой. Смотрю на экран – куча пропущенных звонков от подруг, несколько сообщений. Не читаю, не мое дело.

Уже собираюсь выходить, как слышу звук ключа в замке. Входная дверь открывается, и на пороге появляется Саша.

Он в хорошем настроении, это сразу видно. Лицо расслабленное, даже улыбается чуть.

Снимает куртку, вешает ее на вешалку, только потом замечает меня.

— О, привет, дорогая, – говорит он легко. – Я думал, ты еще в бассейне.

— Тренировки отменила, – голос у меня ровный, ледяной. – Где ты был? Почему не брал трубку?

Он удивленно поднимает брови.

— Встреча затянулась, телефон на беззвучном был. А что случилось?

— Что случилось?! – чувствую, как внутри закипает. – Я тебе звонила десять раз! Десять! А ты даже не перезвонил!

— Таня, успокойся, пожалуйста, – он делает шаг ко мне, протягивает руки. – Что произошло?

— Маша в больнице! – выкрикиваю я, и голос срывается. – У нее нервный срыв! Ее увезла скорая! А ты даже не перезваниваешь мне на неотвеченные!

Саша бледнеет на глазах. Руки опускаются.

— Что... что ты говоришь? Маша в больнице?

— Да! Она пришла домой и рыдала так, что не могла остановиться! У нее температура, руки тряслись! Я вызвала скорую! А ты не брал трубку!

Он стоит, словно пораженный громом. Молчит, не находя слов.

— Я же говорила тебе! – продолжаю я, чувствуя, как из меня выходит все накопившееся. – Говорила, что нельзя так давить на неё! Что нельзя заставлять ее учиться на юридическом, если она этого не хочет! Но ты не слушал! Ты всегда лучше знаешь! Всегда прав!

— Таня, я... – начинает он, но я не даю ему договорить.

— Вот теперь результат! Твоя дочь в больнице с нервным срывом! Доволен?!

Саша делает шаг ко мне, лицо становится серьезным, озабоченным.

— Где она? В какой больнице? Я поеду с тобой, – говорит он решительно.

— Не надо! – отрезаю я.

Он замирает, смотрит на меня непонимающе.

— Что значит не надо? Это моя дочь!

— Она не хочет тебя видеть, – говорю я жестко, глядя ему прямо в глаза.

Вижу, как эти слова ранят его. Как меняется выражение лица – от удивления к боли, потом к обиде.

— Не хочет меня видеть? – повторяет он тихо. – Своего отца?

— Да. Не хочет.

Молчание тяжелое, гнетущее. Мы стоим друг напротив друга в прихожей нашей квартиры, и впервые за двадцать лет брака между нами словно возникает пропасть.

— Ну что ж, – наконец говорит Александр, и голос у него жесткий, обиженный. – Езжай тогда одна. Раз я такой плохой отец. Раз я во всем виноват.

— Саша...

— Нет, всё правильно, – перебивает он. – Как всегда: я желаю дочери лучшего, а в итоге я злодей. Я плохой. Я виноват во всем.

Он разворачивается и идёт в спальню, хлопает дверью. Я стою, сжимая в руках пакет с вещами для Маши, и чувствую, как слёзы снова подступают к горлу.