Без права на счастье - Катерина Крутова Страница 80

— Теперь предохранитель и можно стрелять, — Варшавский рядом, стоит в пол оборота. В морозном воздухе его запах — хвои, табака, нового кожаного салона, вплетенный в зимний лес странной гармонией ароматов. Верка невольно косится на мужчину — резкий профиль на фоне припорошенных белым снегом ветвей.

— Не отвлекайся. Целься чуть выше, — Герман приподнимает ее ладони своей, поправляет хват и кладет палец сверху на указательный, лежащий на курке. У Варшавского теплые руки, а в движениях мягкая плавность хищника. Выстрел звучит тише, чем ждет Вера, ладонь с непривычки вскидывает отдачей вверх. Если бы не Варшавский она могла бы и выронить пистолет от неожиданности.

— Испугалась? — мужчина усмехается, но голос звучит почти нежно, или ей уже мерещится в каждом его действии забота? Забота, которая окружила ее спасительным коконом. Забота, к которой она, кажется, начинает привыкать.

— Еще! — ее руки вновь крепко сжимают пистолет.

Два из шести попадают в цель. Сменить обойму оказывается значительно проще, чем взвести курок. С непривычки не хватает ни сил, не резкости, но Герман терпелив, и у нее начинает получаться.

— Кучно кладешь, — хвалит учитель, прислонившийся на капот и раскуривающий сигарету. Верка довольно улыбается, жмет курок — третья по счету бутылка наконец-то разбивается на осколки. Но пальцы уже сводит, а запястья болят от непривычной тяжести ствола.

— У тебя есть боевой? — спрашивает, как бы между прочим, протягивая пистолет, рукоятью вперед. Герман автоматически ставит на предохранитель и убирает в карман кожанки.

— Конечно, — легко срывается с губ вместе с облаком табачного дыма. Мужчина смотрит прямо в глаза, ждет продолжения вопроса, а Вера молчит. Вот так в лоб спрашивать страшно и она мнется, отводит взгляд, изучает серое, начинающее темнеть небо короткого зимнего дня.

— Спроси, о чем думаешь, иначе так и будет грызть, — Варшавский настаивает, уже рядом, вплотную к ней, провоцирует, лишая путей к отступлению.

— Чем ты зарабатываешь? — выпаливает едва ли не быстрее, чем вылетают пульки из пневматики и замирает, боясь честного ответа.

— Консультант по вопросам безопасности, — Герман усмехается, в голосе прямо-таки мальчишеский задор.

Вера кивает, хотя ответ скорее дипломатический, чем правдивый.

— Не киллер, — добавляет мужчина уже без улыбки, — ты же это хотела знать?

И смотрит в душу — насквозь, через смущение и робкий испуг, через растоптанную невинную наивность юности, через перенесенные унижения и боль, в самую глубину той Веры Смирновой, которой, кажется, ей еще только предстоит стать. Можно не кивать и ничего не говорить — Герман и так поймет. Потому она улыбается и просит сигарету, лишь пальцы слегка дрожат, выдавая волнение.

— Руки ледяные! Замерзла? — едва коснувшись ее ладоней, помогая прикурить, Герман притягивает к себе, распахивает куртку и прижимает к груди. От внезапности жеста Вера обалдевает, а мужчина уже пристраивает ее свободную руку у себя на поясе, заставляет обнимать.

— Докуривай и поедем, в машине быстро согреешься, — теплота слов оседает на выбившихся светлых прядях.

Какое там курить!? Она даже дышать забыла как — под ладонью тонкая ткань джемпера, а под ней горячее мужское тело. Сам собой в памяти всплывает их поцелуй и голый Герман, возбужденный, сжимающий ее в объятиях.