Без права на счастье - Катерина Крутова Страница 86

— Принесите лед, — командует на ходу Шувалов, и странная процессия скрывается из виду. Удивленные и встревоженные перешептывания гостей не разобрать за грохочущей музыкой. Вера пользуется внезапной неразберихой и, проверяя догадку, заглядывает за портьеру в приоткрытые двери ВИП-зала. Так и есть — отвернувшись от входа и уронив голову на руки перед накрытым столом сидит Варшавским.

Тихо-тихо, стараясь остаться незамеченной, девушка проскальзывает внутрь. Ее выдает дверная защелка, щелкающая, кажется, громче ударных оркестра. Герман оборачивается на звук.

— Что случилось? — Вера шепчет, выдерживая взгляд, которым можно резать без ножа или поджигать без спички.

— Кажется, я опять сломал нос Радкевичу, — криво усмехается Варшавский в ответ.

14. Декабрь 94го

— Уйди, Вер… — голос Варшавского звучит глухо. Внешнее спокойствие как тяжелое одеяло сдерживает пожар, полыхающий в серых глазах. Страшный, опасный, какого она не видела в его взгляде с ночи в клубе, когда обдолбанная ползала у ног, готовая отсосать за стакан воды.

— Уйди, или я за себя не ручаюсь! — рычит через сжатые губы, а взгляд рыщет по ее телу, почти физически ощупывает с головы до пяток и обратно, задерживается там, где кончается разрез, упираясь в скрытое кружево чулок, впивается в губы, которые Верка кусает, решая, что дальше.

— Нет! — и откуда только берется сила на короткое слово?! Упрямство, смешанное с желанием, подспудная нежность, рожденная из благодарности за спасение, жажда, терзающая душу, испившую чашу страданий до дна, требующая заполнить пустоту, раздирающую изнутри.

— Нет, — Вера встряхивает завитыми кудрями, и светлые локоны ложатся на плечи.

— Никуда я не пойду, — шагает вперед и каблуки отбивают марш по белому мрамору пола.

Герман не шевелится, лишь ладони сжимаются в кулаки, а напряженные желваки превращают резкие черты в точеность каменной статуи. Останавливается, когда подол платья касается мужских колен. Что дальше? Обнять? Коснуться? Что-то сказать? Задать вопрос? Девушка знает только одно — сейчас она нужна ему так же, как он был нужен ей весь этот месяц. Эта робкая близость меньшее, чем можно отблагодарить. Тонкие пальцы с алым маникюром подрагивают, губы приоткрыты эхом несказанных слов…

— Блять, Вера, — и пока она мнется, боясь и желая продолжения, руки Германа подхватывают ладони, тянут на себя, вынуждая сделать последний шаг — вплотную, так, что живот обжигает горячее дыхание, а лоб Варшавского упирается в ее тело, чуть ниже груди.

— Зря, — шепчут губы, обдавая жаром через ткань платья, а сильные, чуть шершавые пальцы уже сплетаются с тонкими, дрожащими, решая за них двоих.

— Почему? — вопрос срывается с губ, не ради ответа. Просто молча ждать — боязно и мучительно. А тело сводит адским коктейлем страха и предвкушения. Руки Германа уже выше — сжимают талию, скользят по спине, медлят на лопатках, путаются в распущенных волосах. И сам Варшавский больше не сидит — вскакивает, возвышаясь над ней, смотрит в глаза, опаляет чувствами — адреналин недавней схватки, ярость гнева, похоть страсти — все это в воздухе, в запахе, в порывистых движениях, в животном аромате кожи, перебивающем стойкий парфюм.

Она прекрасное знает «почему». Чувства Варшавского как на ладони, горят в расширенных зрачках, будоражат неосторожными ласками, подчиняют лавиной подавляющего желания.