Без права на счастье - Катерина Крутова Страница 96

— А где вы были? — в фиалковых глазах неподдельный интерес и собеседница подсаживается ближе, с готовностью делясь завидным опытом:

— В начале года нас в служебную командировку в шведский офис отправляли. Неделю жили под Стокгольмом. Там такая чистота, все тебе улыбаются, на завтрак красная рыба, автобусы новенькие, ходят точно по расписанию до минуты, прямо как поезда, а в магазинах выбор — я даже представить такого не могла. Одним словом — Европа. Но климат типа питерского — тоже то снег, то дождь. А вот в Турции, — женщина мечтательно закатывает глаза, — море теплое, пальмы…

— Как в Крыму? — Верка вспоминает поездку в летний лагерь.

— Да ну, нет конечно! — презрительно кривится веснушчатое лицо, — в тысячу раз круче! Ты слышала про «ол инклюзив»?

— Не-ет, — удивленно тянет девушка.

— Переводится как «все включено». Ешь, пей сколько хочешь. Креветки, кальмары, вино, пиво, мясо, фрукты — все без ограничений.

— Да ладно! — верится в подобную щедрость с трудом, но круглое лицо смеется над серостью:

— Сама бы не поверила, если бы не проверила лично. Послушай моего совета — слетай в Анталию! Это рай на Земле.

Вера беззвучно повторяет незнакомое название, запоминая. Всю оставшуюся дорогу она слушает про заграничные чудеса, укрепляясь в желании обязательно в отпуске обновить загранпаспорт.

* * *

Знакомый джип ждет у подъезда. Вдохновленная разговором с коллегой Верка едва не выпаливает идущему навстречу Герману: «Ты был в Турции?!», но осекается, наткнувшись на ледяной взгляд. Сосредоточенное лицо серьезно и все игривое безрассудство рассыпается о камень.

— Что случилось? — Вера замирает в шаге, не решаясь прикоснуться, но Варшавский тут же сгребает ее в объятия:

— Рад, что ты в порядке.

— Я ехала на развозке, как ты сказал. Что случилось? — напряженность мужчины заразительна, и в девичье сердце заползает страх.

— Все нормально, Вер, — голос спокоен, но крепость рук на ее спине говорит другое.

— Герман! — сжатые кулачки упираются в широкую грудь, требуют правду.

— Ничего нового. Я опять ничего не смог доказать. Саныч считает меня свихнувшимся параноиком и грезит господством на мировом рынке. Ингвар его восторгов не разделяет, но решающего голоса у шведа нет.

— И?

— И Шувалов планирует пустить голодного лиса в наш курятник.

— Лис — это Радкевич?

Герман кивает, сильнее прижимая девушку к себе. Вера льнет, вдыхая знакомый аромат, ставший гарантом безопасности и надежды. Сцепляет руки на поясе, чувствует мягкость губ на щеке и решается:

— Я кое-что от тебя скрыла…

Варшавский молчит. Лишь перестает целовать и усиливает хватку. Отчего-то страшно повернуть голову и заглянуть в серые глаза. Он не тронет, не причинит боль, но все равно внутри скребет то ли стыд, то ли совесть.

— В клубе, где ты меня нашел, был один разговор. Кравчук спрашивал, когда приедут Ильич с графом, — Вера спотыкается о молчание Германа. Медлит, слушая размеренное дыхание, представляя кару за запоздалое откровение, а после оправдывается:

— Сначала я решила, что граф — это Шувалов. Но Атос — это же Владимир Радкевич, да?

— Да, — ответ короток и холоден. Холодно становится и ей — Герман больше не обнимает. Отстраняется, скрестив руки на груди и смотрит — изучающее, подавляя силой взгляда, точно пригвождает к месту.