Верой и Правдой - Александр Ольшанский Страница 114

— Это что? – удивилась Дуняша.

— Вероятно, новая затея, – хмуро сказал Пашка. – Для измерения чего. Иль для сигналов.

Денис догадался. Это была опытная линия верстового телеграфа, один из петровских проектов, о которых он слышал. Идея передавать сообщения с помощью комбинации чёрных и белых знаков на большие расстояния. Символ новой, рациональной, связанной воедино страны. И символ того, что они уже входили в зону пристального внимания власти.

Они остановились на ночлег в последней перед Новгородом большой слободе. На этом постоялом дворе было шумно и пьяно. Кучка офицеров из местного гарнизона отмечала что-то, громко пела и лихо била посуду. Денис, устроив семью в углу, принёс ужин – миску кислых щей и кашу с салом. Ели молча, прислушиваясь к разговорам.

— …так он, сукин сын, этот Вешняков, и говорит: «Позарез нужен проводник до Питера, знающий дорогу без застав». А я ему: «А денежки?» А он…

Денис замер, кусок хлеба застыл у его рта. За соседним столом, спиной к ним, сидел коренастый мужик в поддёвке, явно ямской староста или смотритель, и хвастался перед собутыльниками.

— …а он мне кошелёк суёт, тяжёлый. «Вот, говорит, задаток. Довезёшь груз и людей моих до самой Кунсткамеры – получишь вдвое». Я, конечно, согласился. Груз – ящик один, небольшой, но на вид диковинный. И двое пассажиров – один, видать, иностранец, в очках, всё в книжку что-то пишет, а другой – тихий такой, благообразный, но взгляд… брр, колючий.

— Князь? – спросил кто-то.

— Не-е-е, не князь, но из его окружения, это точно. Вешняков-то служит у князя Голицына, это всем известно. Ну, я запряг тройку своих лучших лошадей, и поскакали. Обогнали мы тебя, Вась, на прошлой станции, помнишь?

— Помню, – мрачно отозвался другой голос. – Летели как чёрт, снег из-под полозьев столбом.

— Так вот. Они тут лошадок свежих с новым ямщиком взяли и завтра к полудню, если не раньше, ужо в Питере будут. У них, видать, сроки горят!

Денис встретился взглядом с Пашкой. Тот еле заметно кивнул: да, это они. Груз и люди Вешнякова. Они опередили их всего на полдня пути. Гонка стала отчаянной.

Не говоря ни слова, они быстро доели и поднялись в отведённую им каморку наверху. Денис, закрыв дверь, обернулся к своим.

— Слышали? Они уже почти там. У нас есть только эта ночь и завтрашнее утро, чтобы придумать, как их опередить или хотя бы поравняться.

Пашка почесал затылок.

— Есть одна тропа, старый гончарный путь. Крюк вёрст на двадцать, но выходит прямо к Неве, выше по течению, у реки Охты. Там переправы нет, но лёд крепкий, переедем. И застав там нет. Рискнём?

— Рискнём, – сказал Денис. – У нас нет выбора. Спать будем три часа. На рассвете – в путь.

Дуняша, кормившая Алёшу, кивнула. На её лице не было страха, лишь сосредоточенная усталость и та же стальная решимость. Они легли, не раздеваясь, на жесткие нары. Денис долго не мог уснуть, прислушиваясь к храпу Пашки и тихому дыханию сына. За стеной ещё долго гуляли офицеры, галдели мужики, кто-то играл на балалайке. За окном метель начинала разыгрываться, завывая в печной трубе. Последняя ночь перед финишем. Последняя ночь перед битвой.

Калмыков думал о том, что ждёт их в Петербурге. Не о дворцах и не о церемониях, а о грязных, ещё не замощённых улицах, о доносителях, о всевидящем оке Тайной канцелярии. Он думал о Голицыне, который, наверное, уже чувствовал себя победителем. И о Петре, который, быть может, спокойно изучал на чертежи нового корабля, даже не подозревая, что новая смертельная опасность уже почти у его порога.