Верой и Правдой - Александр Ольшанский Страница 188

Дверь приоткрылась, и показалась Матрёна Евсеевна, двоюродная сестра Михаила Васильевича, взявшая на себя нелёгкие хлопоты по хозяйству. Она сделала знак Елене.

— Леночка, батюшка зовёт. Тихонько.

Елена отложила книгу и вошла в кабинет. Воздух здесь пах лекарственными травами, воском и старой бумагой. Ломоносов сидел в глубоком кресле у камина, в котором тлели поленья. Ноги его, поражённые жестокой болезнью, были укрыты пледом. Лицо, некогда могучее и выразительное, осунулось, но глаза по-прежнему горели тем же неукротимым огнём познания.

— Садись, дочка, – проговорил он хрипло. – Читала?

— Читала, батюшка. О вулканических породах в Италии.

— Гм… Италия… – Ломоносов откашлялся. – Страна великого искусства и великих заблуждений. Помни, наука не знает отечеств, но служит она всегда своему Отечеству. Это… самое главное.

Он помолчал, глядя на дочь, и в его взгляде мелькнула непривычная нежность, смешанная с глубокой грустью.

— Ты у нас молодец, Лена. Ум в отца пошёл. Жаль… – он не договорил, махнув рукой. – Жаль, что век наш таков, что путь к наукам для женщины заказан. Но неграмотной ты не останешься. Это я тебе обещаю.

В этот момент в доме появился гость – Алексей Алексеевич Константинов, домашний библиотекарь императрицы и бывший ученик Ломоносова. Человек учёный, тихий, с немного сутулой спиной от постоянного чтения, он был принят в этой семье как свой. Елизавета Андреевна, измученная болезнью мужа и страхом за будущее дочери, видела в нём возможную опору. Она встретила его тепло.

После того как Константинов, посетив больного учителя и коротко с ним побеседовав, удалился в гостиную, Елизавета Андреевна подсела к дочери.

— Что скажешь, Лена? Человек он хороший, учёный, при дворе уважаем. И к тебе… внимание оказывает.

— Маменька, он старше меня на двадцать лет, – тихо, но твёрдо сказала Елена.

— Возраст в браке – не главное. Главное – доброта и надёжность. Твой батюшка… – голос её дрогнул, – он не вечен. А я… я тоже не железная. Кто о тебе позаботится? Барышней в старых девах оставаться? Нет у нас таких капиталов, чтобы без мужа прожить. А с ним… у него служба, он дело отцовское продолжить может.

Речь шла об Усть-Рудицкой фабрике цветного стекла – любимом детище Ломоносова, его попытке дать России не только науку, но и прекрасное ремесло. Фабрика переживала не лучшие времена, но была делом чести семьи.

* * *

Дверь приоткрылась, и в комнату к Ломоносову неслышно вошла жена, Елизавета Андреевна. В её глазах, всегда таких спокойных и практичных, теперь читалась неподдельная тревога.

— Михайло Васильевич, к тебе. Профессора Миллер и Шлёцер. Говорят, навестить хотят.

Ломоносов медленно повернул голову. По лицу его пробежала тень, не то боли, не то горькой усмешки.

— Наконец-то сподобились. Введи. И ты останься.

Герхард Фридрих Миллер вошел первым – осанистый, тучный, в безупречном парике и темном, дорогом кафтане. За ним, словно тень, следовал Август Людвиг Шлёцер, молодой еще, но уже с выражением равнодушной уверенности на худом, аскетичном лице. Они несли с собой запах морозного петербургского воздуха и холодной, академической надменности.

— Дорогой коллега! – возгласил Миллер, растягивая губы в подобии участливой улыбке. – Как мы обеспокоены! Как здоровье?