Вдыхая тень зверя - Евгения Якушина Страница 205

Через несколько часов Руднева разбудил Савушкин, который притащил в начальничий кабинет зеркало, несколько добротных костюмов, гримерное депо и что-то вроде двойного, подбитого войлоком многослойного кузнечного фартука с наклепанными металлическими пластинами. Сооружение было чрезвычайно тяжелым и громоздким, но зато полностью закрывало спину, грудную клетку и живот.

С помощью друга Дмитрий Николаевич приладил на себя импровизированный панцирь и не без труда нацепил сверху рубашку, жилет и пиджак. Вышло вполне солидно и убедительно, хотя и неудобно. Однако после непродолжительной тренировки Руднев вполне наловчился двигаться во всей этой амуниции без видимого усилия.

Разобравшись с защитой и платьем, Дмитрий Николаевич принялся колдовать над своей внешностью, пряча свою завидную шевелюру под резиновую плешь, рисуя морщины и наклеивая пушистые усы в стиле Вильгельма II[132]. Савушкин наблюдал за ним в мрачном молчании. Неожиданно он резко поднялся и направился к двери.

— Савелий Галактионович, вы куда? — спросил Руднев, почувствовав неладное.

— Я иду к Трепалову, чтобы просить его найти вам замену, — отчеканил Савушкин.

— Стойте! — Дмитрий Николаевич вскочил и преградил другу дорогу. — Что это еще за новость?

— Вы не должны в этом участвовать!

— Савелий Галактионович, не время для сантиментов! Мы уже все обсудили!

— Никаких сантиментов! — отрезал Савушкин, пытаясь пройти мимо Руднева. — Вам идти нельзя! Вы провалите дело!

Дмитрий Николаевич рывком принудил Савушкина остановиться и пихнул на стул.

— Объяснитесь-ка, Савелий Галактионович, с чего такая резкость суждений? — потребовал он. — Неужто от Котова классовой нетерпимостью заразились?

На едкую иронию Савушкин обиду не выказал, только лицо его сделалось еще упрямее, а взгляд — решительнее.

— Дмитрий Николаевич, вы можете обманывать Трепалова или даже самому себе врать, но я вас насквозь вижу, — заявил он жестко. — Вижу и понимаю, что вами движет. Вы жаждете мести, потому что ничего другого в вашей душе не теплится, и ищите смерти, потому что терять вам больше нечего. Ваш мир рухнул. Близких у вас не осталось. Никаких надежд на будущее вы не питаете и не видите для себя никакого иного исхода, как расплатиться за смерть Белецкого и самому за ним вслед уйти.

Рудневу почудилось, что ему водой в лицо плеснули. Он ошарашенно глядел на Савушкина, а тот продолжал говорить жестокие слова, от которых у Дмитрия Николаевича заныло в груди, а в голове сбился строгий порядок мыслей.

— Вы приговорили себя, и опасность для вас уже не важна. Вы готовы броситься на нее, как солдат, не желающий сдаваться в плен, кидается на штыки. Только вот за вами другие пойдут, те, кто вам слепо доверяет. Вы не только себя, но и их погубите. Я этого не допущу! Мне нечем удержать вас на этом свете, но мой долг и моя честь требуют оградить моих товарищей от опасности, которую вы на них от своей душевной безысходности навлечете!

Савушкин наконец выдохся и теперь, тяжело дыша, с отчаянной решимостью и пронзительной болью смотрел в туманно-серые глаза друга.

— Савушкин, — растерянно спросил Руднев, — вы что же, считаете, что я преднамеренно на смерть иду?

— Да, считаю! Убежден в этом! Это ваш диагноз, если хотите!

— Я же в Бога верую, Савелий Галактионович… По христианским законам самоубийство — непростительный грех. Самоубийц не отпевают и в освященной земле не хоронят…