Вдыхая тень зверя - Евгения Якушина Страница 232

Глава 34

— Я смотрю, вас еще в расход не пустили? — почти дружески приветствовал гостей Дульский.

Старик, по-бабьи закутанный в огромный пуховой платок, сидел на застеленной казенным одеялом койке, составляющей вместе с грубо сколоченным столом, двумя некрашеными табуретами, захламленной этажеркой и печкой-буржуйкой весь незамысловатый интерьер малюсенькой комнаты офицерского общежития Второго Звенигородского советского революционного пехотного полка. В это общежитие Дульского и семью Никитиных определил под охрану красноармейцев через какие-то свои связи Трепалов.

Несмотря на теплую погоду, печка была жарко натоплена, отчего в комнате стояла тяжелая духота, пахло сырыми дровами, стариковским потом и аптекой.

— Да и вы, Христофор Георгиевич, как я погляжу, пока еще небо коптите, — в тон старику ответил Руднев, без приглашения располагаясь на одном из табуретов.

Белецкий по своему обыкновению примостился на подоконнике.

Дульский скрипуче засмеялся, закашлялся и прошамкал:

— Не дождетесь, сатрапы! Я еще на ваших могилах за победу мировой революции выпью… Чего явились-то? Неужто бумаги мои нашли?

— Не нашли, — признался Дмитрий Николаевич. — Мы по другому вопросу. Христофор Георгиевич, знаком ли вам некто Петр Иванович Лебедев? Его партийный псевдоним — Герцог.

Старик подобрался, словно ожидал, что его ударят. Взгляд партийного пенсионера сделался острым и злым.

— Связей своих сдавать не стану, — заявил он с таким вызовом, с каким, должно быть, в свое время отвечал на допросах в охранке.

Руднев выдержал паузу и ровным голосом сообщил:

— Около двух недель назад Герцог был убит. Его застрелил тот же человек, который приходил по вашу душу, но в силу обстоятельств прикончил не вас, а взломщика.

Лицо Дульского утратило всякое выражение, словно у покойника, потом его плохо выбритые щеки задергались, а бесцветные губы прошептали что-то невнятное. Дмитрию Николаевичу показалось, что Христофор Георгиевич сейчас заплачет, но закаленный в бурях революционной борьбы старик только прерывисто вздохнул, кряхтя, поднялся и подошел к этажерке. Пошарив дрожащими руками по полкам, он выставил на стол мутноватый граненый стакан и надколотую чайную чашку, после сунулся под матрас, вынул оттуда фляжку и разлил по посуде чифирного цвета жидкость.

— Помянем Петрушу… — глухо проговорил он, поднимая флягу.

Руднев и Белецкий встали, в уважительном молчании разобрали поминальные кубки и выпили вместе со стариком.

Не то от забористой каторжанской настойки, не то от прорвавшихся-таки сквозь душевную броню чувств глаза Христофора Георгиевича увлажнились. Он сердито утер их рукавом и снова уселся на койку. Глядя в пол и уперев массивные узловатые руки в щуплые колени, старик заговорил:

— Герцог последним оставался из тех, с кем я в семьдесят третьем из Тобольской ссылки бежал. Друзьями мы не были, а в то время — и вовсе на ножах… Шалый он тогда был, крови жаждал да смерть искушал. Ему все игра. В революцию пошел только лишь ради риска. Не судьба народа ему важна была, а борьба, террор… Потом охолонул и, наоборот, теоретиком заделался. Чистоплюем. Индивидуалистом. Из всех партий вышел и свою теорию придумал, всемирного масштаба…

— Он приезжал к вам в Зубалово? — Руднев осторожно прервал воспоминания бывшего народовольца.