Верой и Правдой - Александр Ольшанский Страница 51

Беспокойство, тугое и холодное, сжало сердце Дениса. Он быстро возвращался к Пашкиной избе, поправляя на ходу шпагу. Улица, вымощенная грубым булыжником, была по-прежнему пустынна. Из труб низких, почерневших от сырости домов медленно ползли струйки дыма, смешиваясь с утренним туманом, плывущим с залива. Запахло дымом, морской солью и кисловатым духом мокрой древесины.

Подойдя к неказистому дому Красиных, с покосившимися ставнями и крышей, поросшей мхом, Денис услышал отчаянный женский крик, тут же прерванный грубым рыком. Дверь в сени была распахнута настежь, и из горницы лился скупой свет лучины, отбрасывая на земляной пол корявые, пляшущие тени.

Внутри царил хаос. Тут уже была Дуняша, в простом домотканом сарафане, бледная, словно выбеленная морозом холстина, стояла, раскинув руки, перед братом, сидевшим на краю дубовой лавки. Перед ней, размахивая руками, от которых пахло дёгтем и дешевым табаком, бушевал староста Игнат Потапыч. Всклокоченная борода и его лицо, багровое от ярости, – не предвещали ничего хорошего.

— В последний раз баю, девка, отойди! – гремел он, и слюна брызгала из-под его седых усов. – Не заступница ты ему ноне! Пашку в солдаты сдадим, под красную шапку! Совсем обнаглел, сучонок! Ночью ножом чуть не положил приказчика Степана, правую руку купца Еремеева! Степан еле жив остался, лекарь зашивает!

Денис замер на пороге, с силой сжав рукоять шпаги. Пашка сидел, сгорбившись, уткнув взгляд в занозистый пол. Его могучие плечи были сведены судорогой, на сбитых в кровь костяшках правой руки запекалась бурая корка, а под глазом распухала сине-багровая слива. Но вид у него был не буяна, а затравленного зверя.

— Не он, первый полез! Брат все сейчас мне сказывал! – взвизгнула Дуняша, и голос её, обычно такой мягкий, звенел, как надтреснутое стекло. – Стёпка сидел с каким-то щеголем, из себя выходил, черноту про всех сказывал! Гнусности такие, что уши вянут! Пашка и не выдержал. Дал ему в морду наглую и ножом махнул!

— Цыц! – рявкнул староста, ударив ладонью по столешнице, отчего деревянная солонка подпрыгнула. – Твоего голосу я слушать не желаю! И без того ты весь род Красиных в грязь втоптала, с иноземцем, с иноверцем сошлась! Позор! А этот… – он ткнул в Пашку худым и кривым пальцем, – …окончательно с пути сбился, пропащий! В солдаты его, штыком немца колоть, и делу конец! Чтоб другим неповадно было!

Пашка глухо взвыл, уткнув лицо в свои грубые, исцарапанные ладони. Плечи его тряслись. Дуняша стояла неподвижно, сжимая кулаки так, что белели костяшки, и слезы, не смахивая, катились по её щекам, оставляя блестящие дорожки на красных от волнения щеках.

Денис сделал шаг вперед, и половицы жалобно скрипнули под его сапогами.

— По какому делу столь ранний допрос, Игнат Потапыч? – спросил он ровно, стараясь заглушить гул собственной крови в висках.

Староста развернулся к нему всем корпусом, и его злость, казалось, обрела наконец достойную мишень.

— А, ты здесь, калмыцкое отродье! – прошипел он. – Это все твоих рук дело! Смутил девку, брата её на дурной путь навел! Без тебя бы тихо было!

— Я никого не наводил, – холодно возразил Денис, чувствуя, как закипает гнев. – Извольте объяснить по форме: в чем конкретно обвиняется Павел Красин?

— В чем? – староста фыркнул, и его широкие ноздри раздулись. – Драку учинил, казенного человека до полусмерти изувечил! У кабака, что на Господской улице! Степан, приказчик Еремеева, человек уважаемый, с заморскими гостями дела имеет! А этот невежа на него с ножом! Мол, из-за болтовни того!