Вдыхая тень зверя - Евгения Якушина Страница 80

Соратник Чернышевского совершенно не производил впечатления несчастной потерянной жертвы, нуждающейся в поддержке и защите, напротив, закаленный годами революционной борьбы упрямый старый хрыч настрой имел исключительно воинственный и непримиримый.

— Сюда садитесь, — прокаркал Христофор Георгиевич, сев спиной к окну, так что его лицо оказалось в тени, и указал гостям на промятый и вытертый диван, стоявший у стены напротив.

Дмитрий Николаевич имел опыт общения с этакими ежастыми субъектами и знал, что вести себя с ними следует сдержанно, но жестко, чтобы, с одной стороны, не давать им воли расходиться, а с другой — не позволять запираться в глухую оборону. Поэтому, в отличие от Белецкого, предложенную дислокацию Руднев проигнорировал и, вместо того чтобы сесть на диван, пододвинул стул и расположился сбоку от старика на расстоянии вытянутой руки.

Без лишних предисловий Дмитрий Николаевич задал ключевой вопрос:

— Христофор Георгиевич, что было в тех бумагах, которые пропали из вашего сейфа?

— Сатрап, — сердито прошамкал Дульский и воззрился на Дмитрия Николаевича с откровенной враждебностью. — В охранке-то в каком чине служили?

— На вашем месте я бы больше беспокоился о моем статусе при ВЧК, — невозмутимо ответствовал Руднев.

Старик подобрался, но злобствовать не перестал.

— Такие, как вы, у ВЧК только в одном статусе могут быть — в девастационном[67].

Руднев пожал плечами.

— Такие, как вы, тоже.

Тут уж самообладание изменило революционному реликту.

— Во-он! — выкрикнул он визгливым старческим голосом. — Чтобы духа вашего в моем доме не было!

Дмитрий Николаевич и бровью не повел.

— Христофор Георгиевич, я уважаю ваше желание сохранить тайну ваших записок, — ровно произнес он. — Официальное же дознание, как вы понимаете, будет не столь деликатно. Один человек убит, второй серьезно пострадал, а вы мало того что отмалчиваетесь, так еще и пытались замять предыдущее покушение на ваши бумаги. Некрасивая картинка получается! А в глазах ваших партийных товарищей так и вовсе — сплошная контрреволюция и мелкобуржуазное вредительство!

Дульский отвел взгляд и процедил:

— Дожили! Князь народовольцу мораль читает! За что только на смерть шли?!

— Во-первых, я не князь, а граф, — поправил Руднев. — Во-вторых, во имя чего вы и ваши единомышленники жертвовали собой и убивали других, я понятия не имею. И, наконец, в-третьих, Христофор Георгиевич, у меня очень мало времени. Я приехал сюда лишь потому, что меня попросили об этом друзья, беспокоящиеся о вашем благополучии и желающие вас обезопасить. Более никаких причин разбираться с вашим делом у меня нет. Не хотите быть со мной откровенным, я с легкой душой откланиваюсь и ухожу. Пусть органы разбираются и терпят ваши нападки. Но тогда уж не обессудьте, если сами окажетесь на допросе или если завтра неведомые злодеи проломят голову и вам.

Старик долго молчал, потирая своими могучими руками хилые коленки. Наконец он неспешно заговорил, будто бы перед тем вел долгий рассказ, в котором дошел уже до середины:

— Само собой, за такой куш можно и не одну жизнь в расход пустить… Кухарка-то моя тоже, небось, не без греха… Давно я подозревал, что она подкупленная… Вот и получила сребреники за иудничество… Эх! Никому доверять нельзя!.. Пока собственнический дух в людях не истреблен, пока сибаритская гниль в душах, где уж обычному человеку против такого искуса устоять!..