Верой и Правдой - Александр Ольшанский Страница 82

— Любишь ты его, вот и всё, – резюмировала Марфа, хлестко ударяя себя веником по ляжкам. – Глаза твои, когда про него говоришь, так и светятся. Это редкость. Дар божий. Береги.

— Любовь-то любовью, – вставила Гаша, но уже без прежней ехидцы, а с лёгкой, неожиданной грустью. – А жизнь-то её перемалывает. Посмотрим, как ты через десяток зим запоёшь, когда красота сгорит, а заботы, как сажа, лицо изъездят.

Разговор потек медленнее, переключившись на бытовые, но от того не менее важные темы. Женщины делились рецептами, как отвадить от пьянства (отвар из чемерицы в водку подмешать, но осторожно, чтоб не околет), как приворожить, если уж очень нужно (надо в пятницу, на убывающую луну, сплести из волос своего и его да подложить под порог). Гаша, к всеобщему веселью, рассказала, как однажды на Ивана Купалу гадала на суженого – пускала венок по реке. Венок прибило к старой коряге, что Гаша истолковала как знак скорой встречи с «крепким, корявым мужиком». Через неделю к ней посватался вдовец-плотник, здоровенный, как дуб, и с носом, похожим на корягу. От смеха в бане стало ещё жарче.

Поговорили и о суевериях. Марфа строго-настрого наказала никому не выносить из бани мусор после захода солнца – «банник обидится, дух тёмный, и в следующий раз парой душить станет». Ульяна с опаской поглядывала на веник, упавший на пол – «не к добру, кто-то из близких споткнётся».

Дуняша слушала, впитывая этот странный сплав практицизма, языческих пережитков и горькой житейской мудрости. Ей, выросшей в более «просвещённой» городской среде, многое было в новинку. Но в этих суевериях она угадывала глубинную, вековую попытку женщин хоть как-то обуздать хаос своей зависимости от стихий, промыслов и мужских характеров, внести в жизнь иллюзию контроля.

Когда тело распарилось до розовой, почти детской мягкости, они спустились с полка и принялись обливаться. Сначала тёплой водой с отваром ромашки, потом – ледяной, из ушата. Дуняша, зажмурившись, вылила на себя ковш ледяной влаги. Шок от холода был таким, что сердце на миг остановилось, а потом забилось с лихорадочной, животворящей силой. Кровь загудела в жилах, смывая последние следы усталости. Она чувствовала себя заново рождённой – сильной, чистой, готовой на любые трудности.

— Вот, – сказала Гаша, вытираясь грубым, но мягким от многих стирок полотенцем. – Отмылись. И с души, и с тела. Теперь хошь до Велика дня прожить можно.

Одевались не торопясь, наслаждаясь чистотой тела и свежестью выстиранной, пропаренной в бане сонной рубахи. Алёшу перепеленали. Выходили из бани по одной, быстро перебегая по снегу к избам, чтобы не простудиться.

Дуняша шла последней, неся на руках тёплый, пахнущий молоком и душистым паром сверток с сыном. Она смотрела на тёмные силуэты изб, на синее, вечереющее небо, на первую крупную звезду, что зажглась над лесом. И думала о словах, сказанных в бане. О тяжкой доле. О любви. О вечном угождении.

Да, она угождала Денису. Но это не было рабством. Это была её осознанная, радостная стратегия выживания и победы в мире, который был враждебен к ним обоим. Она создавала для него тыл – тёплый, надёжный, любящий. А он был для неё щитом и мечом в этом мире. В этом не было неравенства. В этом был союз. Тайный, прочный, скреплённый не просто долгом, а той самой «женской радостью», о которой с тоской вздохнула Ульяна.