Верой и Правдой - Александр Ольшанский Страница 91

Утро было морозным и ясным. Небо – ярко синим, а воздух казался колючим до хруста. Леонтий Прокопьич уже ждал у избы с лёгкой, но быстрой оленьей нартой. Дуняша, в своём «бедняцком» обличье, с узелком, где лежали чёрствый хлеб и ломоть сала, выглядела хрупкой и совсем юной. Агриппина, перекрестив её, сунула в руку маленький, тёплый ещё из печи калачик.

— На счастье, дитятко. Возьми.

Фёдор Аникич молча потрепал Дениса по плечу. Тот в последний раз взглянул в глаза Дуняше – синие, глубокие, полные решимости. Ни слов, ни поцелуев. Только кивок. Она уселась в нарту, Леонтий щёлкнул языком, и пара крепких оленей рванула с места, быстро унося их по узкой тропе в лес, в сторону зимней дороги на Архангельск.

Путь до условленного места – дальнего стойбища рыбака-одиночки, свояка Фёдора – занял у Дениса несколько часов. Он провёл их в немом, леденящем оцепенении. Каждая минута тянулась бесконечно. Калмыков представлял себе все возможные сценарии: удачный разговор, провал, арест, погоню… Чтобы отвлечься по приезду, он помогал хозяину стойбища, дяде Мирону, рубить лёд на проруби, но руки действовали автоматически, а мысли были там, в городе.

Архангельск в этот день встретил Дуняшу и Леонтия неласково. Пронизывающий ветер с Двины гнал по улицам позёмку из колкого снега и мусора. Город, даже зимой, гудел своей суетливой, грязноватой жизнью. Леонтий, опытный и осторожный, провёл нарту не через главные ворота, где могли быть дополнительные посты, а через проход у Соловецкого подворья, где сторож знал его и за медную монету пропускал без лишних вопросов.

Они оставили оленей на постоялом дворе у знакомого ямщика, неподалёку от Торговой площади. Дальше Дуняша пошла пешком. Сердце её бешено колотилось, но лицо под плотно повязанным платком она сохраняла спокойным, даже немного отстранённым, каким и должна быть просительница, приехавшая в чужой, шумный город решать свои тяжбы.

Контора купца Еремеева располагалась в каменном двухэтажном доме на набережной, недалеко от собственных причалов купца. Дуняша, заранее зная её по описанию Гришки, прошла мимо, не останавливаясь, оценивая обстановку. У входа, под вывеской с якорем и кораблём, толпился народ: приказные в поношенных кафтанах, оборванные грузчики, какие-то купцы поменьше. Всем нужно было достучаться до милости всесильного Еремеева или его людей. Дуняша, смешавшись с толпой, вошла внутрь.

Внутри пахло пылью, дешёвыми чернилами, сургучом и человеческим потом. В просторной, но тёмной приемной за высокими конторками скрипели перьями несколько подьячих. Дуняша, робко осмотревшись, подошла к одному из них, самому молодому.

— Батюшка, – заговорила она, стараясь, чтобы голос звучал покорно и устало, – как бы мне справиться… по делу наследственному… К Ипату Сысоевичу, если можно.

— Ипат Сысоевич? – молодой подьячий поднял бровь. – Он у нас по особым поручениям. Сейчас, чай, в архиве копается. Тебе к приказчику Степану, по денежным делам.

— Да я уж знаю, что к Степану, – вздохнула Дуняша, – да только дело-то запутанное, бумаги старые… Мне умного человека надо, который в старых записях разберётся. Сказывали, Ипат Сысоевич – первый по части древностей этих.

Подьячий хмыкнул, но указал пальцем вглубь зала, где была дверь, обитая потёртым войлоком.