Конгруэнт - Вероника Десмонд Страница 102

Святой черт… у него CIP.[29]

Вот почему он никогда не реагировал на порезы.

Вот почему он даже не вздрогнул, когда в него вошел нож.

Чон наклоняется вперед, делая угол проникновения еще более невыносимым, и, обхватив мой затылок пальцами, шепчет прямо в губы:

— Я никогда не знал, что такое страдания, но сегодня я сполна наслажусь твоими, милая. Что, если я буду трахать тебя всю ночь напролет, ты выдержишь, Изабелла? Я хочу, чтобы твоя маленькая упрямая киска навсегда запомнила мой член и то, кому ты принадлежишь.

Моя спина скребется о камень. Я стону, рычу и уже рыдаю под ним, но ему это нравится.

Он трахает меня почти до тех пор, пока я не отключаюсь, а когда я думаю, что все наконец-то закончилось, он переворачивает меня на живот и берет сзади, обхватив своей большой ладонью мое горло.

Я задыхаюсь из-за асфиксии и грубых, жестоких толчков.

Кислород иссякает в моих легких, в глазах темнеет. Периодически он позволяет мне дышать, стимулируя клитор пальцем.

Между ног разливается теплая густая нега. Непристойные звуки, крики и стоны поражают ночную тишину леса.

Мое тело обмякает. Он отпускает мое горло и мягко гладит по спине.

— Ты вызываешь зависимость. – Медленный, мучительный толчок. – Ты сказала, что я чудовище… – Он ускоряет темп. Чувствительные соски трутся о каменную поверхность, и позвоночник простреливает от волны удовольствия. – Но вот как поступают злодеи…

Я кончаю так сильно, что тело трясется и я теряю сознание.

Мир вокруг меня меркнет.

Остаются только он и его острые, как нож, слова:

– Берут свое.

Примечание:

Смена метапозиции – это процесс, при котором человек перестает отождествлять себя с ролью жертвы, наблюдая за своими мыслями, чувствами и поведением со стороны. Это позволяет дистанцироваться от ограничивающих убеждений и обрести психологическую автономию.

Конец I акта

Я просыпаюсь от тихого звука – короткий, равномерный писк, как напоминание, что я все еще жива.

Ноздри щекочет стойкий запах антисептика и аромат свежих цветов – кто-то поставил вазу с лилиями на тумбочку возле кровати.

Я промаргиваюсь. Экран у кровати мигает зеленой линией, считывая работу сердца.

Больничная палата – просторная и безупречно чистая, с мягкими кремовыми стенами и огромным окном, через которое серое небо смотрит на аккуратно подстриженный сад.

Входит доктор, задает мне глупые вопросы, раздраженно светя своим маленьким фонариком прямо в глаза. Перед уходом он кидает на меня странный взгляд, будто собирается что-то сказать, но останавливается, передумав.

Я остаюсь одна. С шумом монитора и с тяжелым ощущением, что вот-вот что-то произойдет.

Я вздрагиваю, услышав стук в дверь, и, повернув голову, вижу Мириам. Она сжимает зубы, увидев повязку у меня на шее, затем ее взгляд скользит по моим синякам и следам от чужих пальцев.

— Как я выгляжу? – тихо говорю я, пытаясь разрядить обстановку, а затем мое сердце падает в желудок.

Ее голубые глаза покраснели и опухли от слез. Лицо до болезненности бледное. Она выглядит так, словно пережила немыслимое горе.

…Он делает шаг и говорит тихо, но ровно:

– Я был предельно серьезен, Ашборн.

Сколько себя помню, тетя никогда не волновалась обо мне так сильно, а это значит…

— Что произошло? – спрашиваю я помертвевшим голосом. – Скажи мне.