Маленькая хозяйка большой фабрики - Ника Смелая Страница 109

Схватила свечу со стола и поднесла к карточке.

«Третья полка сверху, восьмая книга, страница 49, четвёртая строка,»— гласила надпись знакомым почерком.

– Любовь Егорна, вам нехорошо? В дороге плохо стало? Вы чего такая шебутная-то? – нагнала меня Глаша.

Но ответом я её не удостоила. Отправилась за расшифровкой в комнату Петра.

Руки тряслись. Я даже не догадывалась,что можно так сильно хотеть прочесть чужие… мысли? Чувства? Что там?

Книгу, указанную в записке нашла быстро. Евангелие от Иоанна. Открыла.

Глава 9, стих 25:

«Он сказал им в ответ: грешник ли Он, не знаю; одно знаю, что я был слеп, а теперь вижу».

О том, что имел в виду Пётр, оставалось только гадать. Но мне хотелось верить, что он, наконец, понял: дома его ждут и любят. Можно уже сбросить свои колючие иголки и стать помягче с окружающими. Ну или для начала хотя бы с Любой. Ведь, если Ап тут ни при чём, тот поцелуй предназначался именно ей.

Стало одновременно и радостно за Миляеву, и как-то неприятно. Ведь на письма фабриканта отвечала не она. Не она терпела его шпильки и мирилась с надменностью с тех самых пор, как Купидон выдернул меня из моего мира и поменял с ней местами. Хотя, поменял ли, это ещё вопрос. Я же откуда-то знаю французский, умею шнуровать корсеты и прекрасно осведомлена о том, какие именно подушки нужно поддевать под какие юбки, чтобы те казались объёмнее.

Пообещав себе завтра же поговорить с Апполинарием, я устало поплелась в свою комнату. В доме стояло оживление. Барыня вернулась. Слуги сновали туда- сюда, суетились, помогали снять чемоданы с козел: само собой из Коломны в Москву и обратно без гостинцев Чуприкова не ездила. Туда возилась пастила, а обратно – дорогущий чай и специи, которых на городском базаре было не достать. Когда только успела? Пока мы с Петром… «общались»?

Мной никто не заинтересовался. И слава Богу. Хотелось просто плюхнуться в постель в чём была и отключиться. Пятая точка болела от тряски на ухабах и многочасовых переездов, голова раскалывалась от вороха однотипных мыслей вкупе с впечатлениями от видов старой Москвы, губы… снова горели огнём, будто я не пять часов назад целовалась с Петром, а только что. Искусала на свою беду, теперь расплачиваться.

– Любовь Егорна, давайте хоть раздеться помогу. Куда ж вы прямо в дорожном-то? – заметив мой настрой, предложила Глаша. – Вам там записку передали. Я на столе оставлять не стала. Мало ли, что-то личное. Вот.

Очередной листок бумаги лёг мне в руки. Что-то многовато их за сегодня. Не хотела читать. Так и оставила бы до завтра, если бы не сургучная печать, которую тут же узнала.

– То неделями ничего, а то всё и в один день? – спросила, видимо, уВселенной, так как служанка явно ответа на этот вопрос не знала.

Надломила плотный коричневый кругляшок и достала записку.

«Здравствуйте, Любовь Егоровна.

Буду краток. Хотите вернуться домой, не дожидаясь Парижской выставки и апреля 1867 года? Если ответ да, можете найти меня в любой день недели в полдень. В моей лавке на городской площади.

И.Ф.К.»

– Ну, уж нет! На сегодня с меня хватит, – я демонстративно закатила глаза, чем знатно удивила Глашу, уставившуюся на меня с любопытством. – Ничего срочного. Тут написано, что… меня подождут. Давай-ка переодеваться и баиньки. А обо всём остальном я подумаю завтра.