Второе высшее магическое - Юлия Жукова,Елизавета Шумская Страница 111

— Дух мой, слава богам, всё ещё при мне, — ответили мне.

Кажется, Седомил Угрюмович приходит в себя. А мне такого не надо!

— Да-да, слава богам! Слава! — Я истово воздела руки к потолку и даже посмотрела на него. Чё-т паутины многовато. — Не представляю, как я без вас! Вам надо жить! Обязательно! Долго и хорошо!

Ага, снова косится на меня подозрительно. То, что нужно.

— Так, девица, ты зачем здесь взялась, а?

— Тут дух ваш! А мне репетировать надо! — пояснила я и повернулась к овальному портрету какого-то бородатого боярина, прижала руки к груди и посмотрела на картину влюблёнными глазами.

— Эм… да я вроде не скоморох, чтобы дух мой помогал репетировать, — Седомил Угрюмович в этот раз подозрительно посмотрел уже на боярина на портрете. — Да и Шумила Чаровед тоже.

Опа, это, оказывается, первый чародей при царе-батюшке. А что, внушает!

— Ах, Седомил Угрюмович, не насмешничайте над сердцем девичьем! Я же речь готовила!

— Речь? В моей светлице?

— Да! — провозгласила я. — О, учитель, мудрейший Седомил свет Угрюмович, лучистый светильник разума во тьме жизни моей!

Я гордо посмотрела на открывшего рот мужчину, оценивая произведённое впечатление.

— Это было начало речи! — пояснила я. — А дальше там было про «руки могучие, власы смоляные, очи…» — ох, леший, какие же у него глаза-то, при таком свете и не разглядишь! — как звезды! Нет, как солнца! Как два заката!

— Красные, что ли? — Седомил Угрюмович испугался и полез в ящик стола, вытащил оттуда зеркальце небольшое. — Вроде ж не тёр…

— Красивые! — возмущённо поправила я. — А красные — ланиты!

— Ланиты? — теперь учитель разглядывал свои щеки. — Да, что-то пообветрились.

— Прекрасные ланиты, — влюблённо простонала я и, похоже,этим вывела его из ступора.

— Так, девица… хм, как звать-то тебя?

— Зовите меня милой! — выдохнула я. — Нет, любавой! Ладушкой своей! — и, снова прижав руки к груди, выдохнула: — А я буду звать вас…

Мне кажется, в ожидании, пока я перебирала в уме прозвища любовные, замерло всё. Даже ветер за окном притих, не желая это пропустить. Взгляд же мой зацепился за пятна от мела на рукаве Седомила Угрюмовича.

— Леопардом сердца моего!

Тут выдержка, кажется, изменила учителю. Он тяжело опустился на столешницу и закрыл лицо ладонями.

— П-почему? — почти умоляюще простонал он. — Ты можешь объяснить почему?

— Так красиво же… — пролепетала я, не про мел же рассказывать. — Ах, леопардик мой! — решила, играть так играть, подбежала, пала перед ним… на корточки, схватила за руки и затараторила: — Поверьте, я же с серьёзными намерениями! От всего своего чистого девичьего сердца! Поразили вы меня в него взглядом своим острым! Образом вашим незабвенным! Смотрю на вас и наглядеться не могу!

— Так-так-так, это что ещё такое? — Седомил Угрюмович попытался вырваться, но я не пустила.

— Буду вам верною женой! Рожу вам семерых детишек! Семь мальчишек и одну красавицу-дочку… Хм, тогда восемь получается, — сбилась я, но быстро спохватилась: — И восемь рожу!

Учитель сглотнул от ужаса и резко встал. Потянул меня вверх, а я, не будь дура, приникла к нему и потянулась за поцелуем.

— Да-да, идёмте уже скорее! Давайте в храме прям сегодня соединим жизни наши!

— Боги, за что⁈ — еле слышно прошептал Седомил Угрюмович и произнёс уже громче: — Какой храм⁈ Сопли длинные! У тебя мамкино молоко на губах не обсхоло, а туда же!. Давай-ка обрати взор свой, как там, чистый, ясный на своих сверстников. Они там тоже и с ланитами, и с закатами, тьфу, кикиморина муть, и с власами. А обо мне забудь. Уговор?