Багряный рассвет - Элеонора Гильм Страница 113

Петр привык спать на животе за седмицы, пока спина его заживала после увечий. Сейчас он раскинулся на широкой по сибирскому обычаю лавке, дышал ровно, и худых снов, по всему ясно, не видел. Отчего он, смелый, честный казак, наказан был сурово и мучился, того она, глупая баба, уразуметь не могла.

Жалела мужа. И, будь ее воля, просила бы остаться здесь, рядом с ней, засевать десятины сибирской земли, косить, собирать урожай. Быть тем, кто взращивает, а не слугой государевым с оголенной саблей…

Сусанна села на пол, приискав в отблесках лучины пучок соломы, кинула ее под гузку, чтобы мягкостью смягчить свои страхи.

Уткнулась носом в Петров бок, закрыла глаза. Здесь, подле мужа, ей станет спокойней.

Вновь и вновь вспомнила, как мать говорила про вещие сны. Мол, наказаны ими. И сердце сжималось в страхе.

* * *

Готовился рьяно – будто первый его поход.

Чистил да проверял оружие.

Старая пищаль, добытая в бою, служила ему верой да правдой не сосчитать сколько лет.

Копье – новое, легкое, смастеренное местными тобольскими мастерами взамен старого – его отдал Богдану.

Два ножа: один длинный, иноземной стали, с рукоятью из кости с яшмой, такие ценятся у татар, второй – поменьше, засапожный.

— А ежели сказать воеводе, что слаб ты, что… Может, на тын пошлет, еще куда?

Женка заглядывала ему в глаза, говоря непотребное. Видела, что гневается, но смело продолжала:

— Чую, не надобно идти тебе в поход, всем сердцем чую… Послушай меня, послушай. Никогда о таком не просила. Дети у нас малые, как без тебя…

Уж не первый раз заводила эту песню, пользуясь мужниным уважением и терпением. Другой бы плетью отходил – будто женка считает его трусом да слабым. Разве ж можно казаку такое говорить?

Петр обнимал ее, гладил по темным косам, целовал в алые губы, хоть в пост того не велено делать. Повторял – точно не женке, а дочери малой, – что ничего с ним не случится, что здоров он как волк лесной, что воеводе перечить нельзя, и бесчестье на нем останется, ежели так и будет сидеть в Тобольске.

Женка вытирала слезы о его рубаху, успокаивалась, скоро принималась за хлопоты свои. А через день-другой начинала о том же…

Так измаялся Петр, что только и ждал, когда его десяток и еще сотня тобольских служилых людей пойдут в поход.

4. Навстречу

От Тобольска до Тарского городка расстояние по Иртышу немалое. На стругах да лодках, с умелыми вожами[100] и гребцами идти не меньше двух седмиц. Петр от работы не увиливал, греб наравне со своими, подбадривал молодых – егозливого Тараску, спокойного, чуть ленивого Севку, Литвинова сына.

Богдашка будто сдурел – вызывался к веслам сам, словно было у него не две руки, а четыре. Подгонял и друга своего Харитошку – тот только успевал моргать глазенками, голыми, без бровей да ресниц. Через два денька заматывали парни руки с каким-то снадобьем, Богдан шептал заговоры на мозоли.

Ертаульные, высланные вперед, высаживались на берег, выглядывали что подозрительное. Успокаивали: татаровья нет, смуты нет. Казаки, когда их меняли на веслах товарищи, развлекались всяким. Зернь, шахматы, горькое зелье, щелбаны – в стремлении показать свою удаль в дело шло все.

Снеди взято было с запасом: хлеба, сушенины, крупы, саламаты[101], что заменяла и еду, и питье. А еще государевых харчей – сытый казак лучше дерется. Щуплый Полулих оказался добрым поваром, готовил на весь струг, его хвалили и освобождали от гребли.