Непригодные - Кира Коэн Страница 117

— О, точно! Это должен был быть марафон: мы хотели заглянуть во все заведения в радиусе четырёх кварталов, чтобы в каждом выпить по одному напитку и пойти дальше.

— Похоже, у нас получилось. — В его голосе слышится похмельная боль всего человечества. — Сколько же их было?

— Без понятия. Помню только первые два бара. Во втором ты, кажется, знал парня за стойкой, потому что в конце окликнул его по имени и попросил записать напитки на твой счёт. А он кричал, что ты гадёныш. Спойлер: не было у тебя никакого счёта.

Тай глухо гогочет в одеяло.

— Да, точняк! Джимми… надо будет заглянуть и отдать ему деньги.

Он тянется за футболкой, но не достаёт и с пораженческим вздохом падает обратно, так что я кидаю её ему в лицо. Тайлер невнятно бормочет «спасибо», просовывает голову и так и оставляет футболку висеть на шее.

— Вспомнил! — выдаёт он, тыча в меня пальцем. — Я вспомнил ещё один. Вернее, то была какая-то круглосуточная дешманская забегаловка. У них не было на месте бармена, и за стойку пришлось встать повару, который вообще был не в курсе, как смешивать коктейли. И ты буквально показывала ему что нужно взять и откуда, чтобы сделать «Белого русского». Почти выгнала его оттуда и порывалась сама перелезть через бар.

— Хм… Очень на меня похоже.

Мы снова смеёмся. Тайлер сразу морщится и прячет голову в одеяле, откуда уже тише хнычет:

— Всё, хватит. Больно. Нужно… нужно что-то с этим делать. У нас есть ещё что-то из выпивки?

От одной мысли об алкоголе меня мутит, чувствую, как горькая желчь подступает к горлу и, закрыв глаза, с трудом выдавливаю из себя слова:

— Может, и есть… но если я продолжу пить, то мои внутренности гарантированно станут наружностями. — Сглотнув через силу, делаю глубокий вдох и осматриваюсь. — У меня в сумке… где бы она ни была, должен храниться стратегический запас ибупрофена. Я поищу. И принесу воды. Мно-о-ого воды…

— Со льдом? — умоляюще скулит Тай, выглянув из-под одеяла.

— Обязательно.

Наспех одевшись, выползаю из комнаты, где почти сразу обнаруживаю и валяющуюся под журнальным столиком сумку, и угрюмое лицо Айзека, который уже начал собирать диван.

Я не умею извиняться. Никогда не умела. Даже если бы и хотела, слова всегда попросту застревали на полпути, и меня будто парализовало. Однако я не могу игнорировать чувство вины, когда вижу, как Айзек запихивает очередную подушку на место.

— Зачем? Не стоило… Мы бы сами тут всё прибрали.

— Неохота до ночи ходить по минному полю, — отвечает Айзек и двумя пальцами выуживает откуда-то мой лифчик. — Даже знать не хочу…

Я быстро выхватываю его и торопливо подбираю с пола всю остальную одежду, которая попадается на глаза, в надежде хотя бы своим глупым видом выразить сожаление, но почти уверена, что и это у меня выходит паршиво.

Айзек стоит, выжидающе скрестив руки. Ощущаю на себе его взгляд, тяжёлый, колючий, неодобрительный. Чувствую его затылком, спинным мозгом, всем нутром, когда бросаю вещи и сумку на стол, когда иду к холодильнику, когда ищу стаканы и когда выдавливаю в них кубики льда. Невольно хочется сжаться, спрятаться. Он ничего не говорит, сердито бурчит себе под нос что-то нечленораздельное, но меня как будто отчитывают. Нет необходимости слышать каждое слово, чтобы понимать, когда тебе не рады.