Багряный рассвет - Элеонора Гильм Страница 117

Сама она боялась косы, будто выросла не в деревне. Велели ей раскидывать траву, чтобы высушилась на добром солнышке, глядеть за мальчишками, что так и норовили побежать за кузнечиком или птенцом, коих постоянно спугивали косцы. Фомушка и Тимоха были счастливы, как вся разновозрастная детвора, что помогала взрослым.

День катился уже к закату, когда случилось несчастье. Тимоха, сущий бесенок, стащил косу одного из стариков, что, уставши, сел передохнуть под дерево. Свистнул, за ним побежала вся ватага, пока не хватились. И там, вдали от взрослых глаз, принялись они похваляться удалью – кто быстрее да чище скосит.

— А-а-а! – разлетелся над рекой крик.

Сусанна вздрогнула и, различив голос одного из сынков, помчалась к берегу Иртыша. Словно наседка, сгребла враз обоих, запричитала: «Что? Что? Целые?»

Тимоха шмыгал носом, но крепился: разреветься значило осрамить себя перед народом. Сусанне бояться было нечего: она, всхлипывая, отрывала куски льна от нижней своей юбки, ругала «огурялу[104] бездумного» и пыталась затянуть порез в три вершка, что шел вниз от грязной коленки.

Домна отпихнула ее без лишних слов, полила водицу из чистого кувшина, приложила подорожника и еще каких трав, сорванных здесь же, на лугу, подула на руки, молвила: «Затянись, рана глубокая, помоги, землица добрая, аминь» и щелкнула Тимошку по лбу.

— Где Фома? – спохватилась Сусанна. – Фомушка!

— Вот он лежит, на травке, – охотно молвили детишки. – Как увидал братца, так и шмякнулся.

С Фомушкой все было куда проще: крикнули, ударили легонько по щекам, и тут же заморгал, родимый. Сусанна прижала к сердцу своему первенца, что-то пробормотала, ласковое, простое. А сын, только пришедши в себя, тут же вскочил, оттолкнув мать, огляделся на все четыре стороны, услыхал чье-то звонкое «хлюпик» и поскакал куда-то, словно испуганный зайчонок.

Сусанна рванулась было за ним, а Домна ее остановила:

— Погодь. Ему с тем жить. Дай привыкнуть-то.

Ночью, когда косцы уже разошлись по шалашам, наспех смастеренным из еловых лап и корья, Сусанна обнимала Фомушку и Тимошку – они давно спали – и все думала-думала, как обойдется судьба с ее сынками, пощадит ли. И молилась громким шепотом, призывая на помощь святых заступников.

— Ежели кровушки боится, какой с него казак, – ворвался в ее молитвы голос Домны.

Чуть не отправила ее туда, где собираются все болтливые да непристойные бабы, но вовремя остановилась.

* * *

Вновь струги качались на синих волнах, и сотники с десятниками матерно созывали людей. Путь лежал на юг, туда, где заканчивались русские земли и начиналась буйная степь с татарскими да калмыцкими кочевьями.

Приток Иртыша, Омь была тиха нравом. Только казакам здесь не было покоя: за всяким поворотом могли скрываться враги. Причаливали к берегу, шарили в кустах. Высматривали людские и лошадиные следы, дым, кострища – то, что намекало бы на татарское становище.

Но берега были пустынны.

Петр вновь сидел на веслах – занятый делом, он меньше думал о маетном, о предстоящем сражении, о женкином страхе. Весь он ушел в движение «Раз, два!», в боль (она растекалась от рук до спины и шеи), в песню – ее тянули дружно, а допев, начинали сызнова. Тут заводилой был Богдан.

Мы плывем навстречу солнцу,

Тихо плещется вода.