Багряный рассвет - Элеонора Гильм Страница 119

— Не бойся, мы люди государевы, в обиду не дадим тебя, макитрушка, – ласково молвил Афоня, а Петр кивнул в подтверждение.

Юбке на струге не место. Да куда ж ее девать? И девка поплыла с ними в Чаны, на потеху казакам, на муку Богдану.

* * *

Кипело красное-красное варево, вздувались и лопались пузыри, шел аромат – а Сусанна отгоняла мух, что словно ополоумели. Впрочем, детвора крутилась тут же в ожидании пенок с малинового варенья.

Неожиданно в самый разгар дня явилась Евсевия. Хоть и молодая, носила она дитя трудно. Огромный живот, лицо расплылось и покрылось бурыми пятнами. Да еще летний зной не давал покоя.

Без матери, без сестер, надобно ей было справляться со всем. А та остячка, вдова, у коей нашла приют, требовала от нее и ездить на сенокос, и ходить за скотиной.

Евсевия, тяжело дыша, села на крыльцо и, поглядев на Сусанну, молвила:

— Совсем со свету сжила меня хозяйка. Пустишь назад? Говорила, что пустишь… Как рожу, все буду делать, что велишь. Как раньше. А потом Волешке дадут избенку, мы и съедем… Вот те крест!

Лицо Евси было залито потом. Глаза – несчастные-несчастные…

Будто Сусанна могла отказать! Она отправила Фомушку вместе с Евсей. Принесли ее нехитрые пожитки, расчистили клеть, где еще недавно жил Ромаха, принялись стряпать пироги со свежим вареньем, чтобы восславить Марию Ягодницу. И тут же вспоминали, как Господь исцелил ее[105].

— Значит, и меня исцелит, – молвила Евся.

* * *

— Гляди, чего с ним творится, а, дядька Афоня!

Вслед за Тараской все стали примечать, что Богдан крутится вокруг девки: то слово доброе скажет, то шепчет на руки, иссеченные злой речной травой, то накормит лепешками.

Девка отмылась, расчесала казачьим гребнем волосы, перевязала косы веревкой – лент на струге не было. Разглядели все: глазастая, грудастая, ладная, волосы белые-белые, точно свежий снег, – Богдашке в масть. Сначала молчала, потом стала робко отвечать, и Петру на миг почудился медовый голос Сусанны.

Девка молодого казака не прогоняла, склоняла голову, слушая его речи, брала из его рук ковш с пенистым квасом, и глаза ее стали живее.

— Нашел себе… татарскую подстилку, – ворчал Афоня. Словно не знал: куда сердце позовет, туда мужик и отправится, не вспоминая про срам, поругание и иных мужей, что пили из того источника.

— Как звать девку твою? – не успокаивался Тараска.

— Виня, – ответил Богдан, а девка только вздрогнула – всем телом, будто не спрашивали ее, а хлыстом стегали. – Савиной во крещении.

— Винькой? Батюшка ее вином, что ль, увлекался? В честь него и нарекли.

— Не скаль зубы, Тараска. А то пары-тройки недосчитаешься!

— Ишь Богдашка-то какой грозный. Чего, понравилась девка? Заговор какой нашепчи, она и подол задерет.

— Чего сказал?

Богдан выпрямился во весь свой рост – сейчас он так похож был на отца, сильного Фому Оглоблю, что Афоня одобрительно присвистнул, а Тараска предпочел не отвечать. Харитошка встал рядом с Богданом, напыжился – верный друг всегда поможет.

— Угомонитесь!

Петр с трудом сдержал желание тряхнуть задир, словно кутят. Набрал молодых казаков в десяток – и пожалел. Сколько от Тараски шума да пакости! Даже покойный Егорка Свиное Рыло, тот еще баламут, был куда спокойней да честней.

— Никто тебя не обидит, Виня. Не бойся.