Багряный рассвет - Элеонора Гильм Страница 12

— Как без сына, – кивнул мужик лохматой шапкой.

Он встал, пошатываясь, Ромаха отправился вослед. По дороге они громко пели. И боле не вспоминали о женке и дочери Ромахи, что прошлым летом обратились в прах и пепел.

* * *

Хлопоты занимали весь день Сусанны. Порой лишь в обед она разгибала спину и вспоминала: макового зернышка во рту не было. Евся, дочь остяцкого племени, тихонько ворчала: ежели сама слабая да голодная, как других силой оделять будешь? Кормила Сусанну: вытаскивала из печи горшок с кашей, резала хлеб вместо хозяйки – на то разрешение было дано ей самим Петром Страхолюдом.

— Без тебя и не справилась бы, милушка, – ласково вздыхала Сусанна, гладила смолянисто-черные косы Евси, любовалась ее крепкими руками, широкой спиной.

Добавляла, зная, что слова ее смутят девку – давно ли сама такой была:

— Мужу-то повезет с тобой!

Евсевии минуло шестнадцать лет. Скоро к дому пойдут сваты. Сусанна с Петром, будто родители, станут присматриваться к женихам, благословлять молодых. Ежели все сложится, сыграют свадьбу.

— Некрасива. Кто в жены возьмет? – Евся сказала горькое, да без всякой печали, будто бы с радостью. – Приданого ента[13], а рожа – вон какая! – И широко улыбнулась, показав такие ровные и крепкие зубы, что любой жемчуг пред ними мерк.

Евся и правда не была похожа на русских девок: широкое лицо, узкие глаза – когда щурила их на солнце, казались они ниточками. Она чаще молчала, чем говорила, могла заразительно смеяться и работать без отдыха. Чем не хорошая жена?

— Выстроятся здесь, у ворот! – Сусанна махнула рукавом рубахи в ту сторону, где, уверена была, скоро появятся женихи.

Девка качнула головой – так что ее косы взлетели.

— Приданое пора готовить!

Разве с Сусанной поспоришь?

Из родного дома Евся пришла в одной крапивной рубахе, богатой, расшитой красными да синими нитками с ворота до подола. Сусанна углядела там и ветви березы, и следы соболя, и заячьи уши – чудо, а не рубаха. На косах красовались длинные кисти, плетенные из бисера, да с тем же особенным узорочьем – небесное синее, белое да красное, а на концах бисеринки и монеты, что звенят на каждом шагу.

Боле ничего – остальное сожгли казаки.

Накормив да уложив детишек, обиходив скотину, Сусанна да Евся садились за работу – приданое само собою не сотворится. Шили рубахи и сяшкан-сах – халат из купленных холстов. Вышивали – и русские стежки перемежались с остяцкими: Параскева Пятница воздевала руки к небу, а вокруг нее плясали собольки да зайцы.

Евся сшивала куски меха – беличьи хвосты, оленьи камуса. Из рыбьей кожи творила одежку, нанизывала бисер и щучьи зубы. Решили летом трепать крапиву да завести ткацкий стан.

Сусанна верила, муж не будет ее ругать за такое самоуправство – ведь он привел Евсю в дом. Девка ей вроде младшей сестрицы – как можно иначе? Украдкой положила в сундук с приданым свой сирейский платок – за прошедшие годы чуток истрепался, но яркости не утратил.

* * *

«Тобольск – наша сибирская сторонушка. Острог, храмы, лес, реки привольные. Столько людей и говоров – славный город», – так сказал Петр Страхолюд, сойдя на тобольскую пристань. А умом и прозорливостью он не был обделен.

Город и славный, и непростой.

Заложен он был сорок лет назад письменным головой Данилой Чулковым на землях, где недавно Ермак бился с ханом Кучумом. В остроге держали немалое войско, сюда отправляли служилых и пашенных людей.