Багряный рассвет - Элеонора Гильм Страница 121

Казак потер нос – одна ноздря его была изрядно подрезана – и чихнул. Кто-то из молодых быстро подал ему горькое зелье. Старик попробовал на вкус, цокнул довольно и продолжил:

— А этим летом решили воеводы-то наши упредить татарского волчонка и напасть на ставку его…

— А мы враз его порубим. На копье моем голова будет Аблайкина!

Зубоскалил кто-то из молодых казаков, не Петрова десятка.

Но все ж он не утерпел чужой глупости:

— Прежде чем похваляться, сначала дело сделай.

— Не дели шкуру неубитого волка – не будь я казак уж три десятка лет, – хихикнул старик. – Петяня… Как тебя величают? Петр Страхолюд, ты поближе ложись. Ежели чего, биться будем спина к спине. Напугаем врагов изрядно. А от этих желторотых, поди, толку мало…

Старшие казаки спали, а младшие все сидели у костра. Петр увидал, как Богдашка кормит девку земляникой, улыбнулся – и с благостью на душе заснул.

5. Чаны

Вышли еще до рассвета. За спиной своей оставили струги под защитой стрельцов, пеших казаков и Господа.

Трепыхались хоругви с ликами Спасителя, Михаила Архангела, Бориса и Глеба, Николы Чудотворца над русским войском. Спокойно, милостиво глядели на степные просторы Святые заступники и лев с инрогом.

Михаил Архангел грозил степнякам острым мечом, а Иисус Навин, преклонив колено, внимал вождю Небесному, и старые воины сказывали, что под знаменем этим Ермак громил хана Кучума[106].

Впереди двигались конные казаки, дальше – остальные, с пищалями и добрым матерным словом. Под куяками, панцирями и рубахами катился градом пот. Чужая, пыльная земля вовсе не рада была русскому войску. Каркали вороны, словно готовясь к пиру.

Тобольский и тарский воеводы на привале уговорились: малому отряду под синим знаменем идти до соленого озера, основным силам – к пресному. Потому что Аблайка и люди его не дураки: кто ж будет ставку держать у соленой водицы.

Петр и десяток его вместе с товарищами шли до озера соленого. Шли целый день. Ночью устроили отдых, выставив дозорных. Другой день тянулся еще дольше – мучила жажда, пекло солнце, кричали в вышине коршуны, высматривая добычу.

— Вот раздеться бы догола – да в водицу холодную, – мечтал Тараска и хохотал так паскудно, что все подхватывали. – Русалку туда, с косами длинными да белыми.

И дальше рассказывал, чего сделает с той русалкой, что попросит она пощады. Ромаха его подзадоривал, Тараска смелел и смелел. Так, что даже привычный ко всему Афоня молвил: «Во паскудник», – и пнул его под зад.

Богдан с Харитошкой громко переговаривались: «Тараске рот надобно дегтем промыть». И шли за ним, словно решили нашептать что-то на след.

Старшие казаки одергивали, но особливо молодых не строжили. Знали: сынки борются со страхом своим, то чувство всякому знакомо. А заодно развлекают остальных – балагуры ценились, ведь долгие часы, дни, недели похода заполняли песнями, байками и всяким озорством.

* * *

— О прехвальный и пречудный пророк Божий Илия… Избави вся грады и веси Отечества на-а-ашего от бездождия и глада… от нашествия врагов и междоусобной брани.

Третью седмицу не было дождя. Хлеба и луга начали сохнуть, а народ – роптать.

По Казачьей и Русской слободам тек крестный ход. Впереди всех – Илья-пророк с длинной седой бородой, и взор его проникнут жалостью и состраданием ко всему роду человечьему. Батюшка Варфоломей и служки шли с иконами да крестами в руках, а следом – бабы, дети, девки, старики, каждый с молитвой и просьбою о дожде.