Хрустальная ложь - М. Эль Страница 123

Она бросила пиджак на кресло, зажгла сигарету, её движения были механическими, и подошла к окну. С улицы поднимался пар от прошедшего дождя, где-то вдалеке выл поезд, словно дикое животное. И вдруг — звонок в дверь. Один. Второй. Звонок продолжительный, настойчивый, раздражающий, как комариный писк.

Девушка выдохнула дым, в её глазах мелькнула тень раздражения.

— Только попробуй быть курьером с рекламой, — пробормотала сквозь зубы, направляясь к двери, её рука уже тянулась к запертому пистолету.

Но когда открыла…

Остановилась.

Перед ней — стена из цветов. Не букет. Не корзина. Стена. Она буквально закрывала весь проход. Розы, орхидеи, лилии, ирисы, даже редкие, экзотические тюльпаны — тысячи стеблей, сотни оттенков, аромат настолько густой, что кружилась голова, почти до тошноты. Она едва не закрыла дверь — просто чтобы не утонуть в этом безумии.

На верхушке композиции — конверт. Чёрный, как ночь, и такой же элегантный, как он сам.

Она взяла его, чуть дрожащими пальцами достала записку:

«Не знаю, какие твои любимые.

Возьми все, что есть в Нью-Йорке.

— В. Э.»

Она уронила письмо на пол, не раздеваясь прошла в гостиную — где цветы продолжались. На каждом столике, на подоконниках, даже на полу — букеты, букеты, букеты. Лофт превратился в ботанический сад, буйство красок и ароматов.

Воздух стал сладким. Валерия — потому что Лилит в этот миг исчезла, растворившись в этом безумии — медленно осела на диван, провела ладонью по лепесткам. Они были живыми. Настоящими. Не искусственными, не пластиковыми, а такими же яркими и хрупкими, как она сама.

Она вспомнила Адель. Её бабушка обожала орхидеи. Мама — белые розы. Папа всегда дарил маме и бабушке их, иногда из-за этого ругаясь с дедушкой, который считал, что он взял все приятности на себя, ведь сам Валериан тоже любил радовать своих девочек. И вот теперь — весь этот сад, этот театр из ароматов и намёков — от мужчины, который видел в ней опасность и хотел её приручить.

Валерия усмехнулась сквозь горло, в её смехе не было ни злобы, ни радости, только горькое признание.

— Псих.

Слова прозвучали тихо, почти ласково.

Но внутри что-то дрогнуло. Как будто кто-то взял и нажал на застывшее сердце изо льда, заставив его издать болезненный стон.

Валерия зажгла сигарету, но не смогла докурить. Пальцы дрожали, дым казался горьким и бессмысленным. Слёзы — предательские, не от боли и не от страха, а от чего-то более глубокого — потекли по щекам, медленно, горячо, смывая остатки туши.

Не от любви — нет. Ещё не от любви. От того, что впервые за годы её заметили. Не как адвоката, не как угрозу, не как «беглую дочь мафии» — а как женщину, живую, несовершенную, сложную, со своими потерями и воспоминаниями. Как человека, а не оружие.

И почему-то она верила, что это не просто, чтобы обмануть или втереться в доверие.

Девушка сидела среди этого цветочного безумия, в белой рубашке, с размазанной тушью и дымящейся сигаретой в дрожащих пальцах, и смеялась сквозь слёзы.

— Дурак… — прошептала она. — Даже не представляешь, кого пытаешься укротить.

Телефон мигнул. Сообщение.

«Только не выбрасывай их. Хоть один оставь. В благодарность за заботу.»

Она посмотрела на экран. Ни имени, ни фото — только цифры, которые она уже знала наизусть. Но она знала, кто это.