Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо Страница 131

— Мамочка, – прошептала Лиза.

Много месяцев так маму не называла. Они с Вайолет перешли на фамильярное «ма», а Венди изобрела новое слово – «нума-ам!» – именно так, с восклицательным знаком и растянутым, кривящим рот вторым слогом.

— Мамочка! – Лиза виновато коснулась плеча Мэрилин. – Мамочка! – Только бы не расплакаться. – Мамулечка! – В четвертый раз она повторила громче, и мама вздрогнула, просыпаясь.

— Господи! – Мама заморгала, тяжело дыша. Вот так же она дышала в машине, чудом избегнув лобовой встречи со столбом. Села, опершись на подушку. – Что такое, милая?

— Я в постель намочила.

До мамы дошло не сразу. Когда дошло, она будто сдулась. Села по-нормальному. Сонный взгляд, поблуждав, нашел электронные часы. В то же мгновение экранчик увидела и Лиза – 2:32 ночи.

— Прости, мамочка. Прости, прости, пожалуйста.

— Не надо извиняться, солнышко. Все хорошо.

Тут-то Лиза и расплакалась. Мать притянула ее к себе – мокрую. После рождения Грейс животик у нее стал точно подушка, к ней-то Лиза и прижалась.

— Всегда буди меня, маленькая моя, если что-то случается. Не стесняйся.

С тех пор как появилась Грейс, «маленькая моя» применялось только по отношению к ней. Сестренка, правда, тихоня, но все равно, сколько же она требует забот и внимания! У Лизы в голове не укладывалось, как можно быть до такой степени беспомощной. Иными словами, в семью внедрилось новое крошечное существо, пошатнуло привычный уклад, подстроило всех, и прежде всего маму, под свои бесконечные нужды и нуждишки.

— Давай-ка приведем тебя в порядок, Зайка.

И мама встала с постели и повела Лизу за собой. Заткнула ванну пробкой, пустила воду. Обычно в подобных обстоятельствах она просто перестилала мокрую постель – в полусне, на автомате, как робот, – и доставала из комода пижаму.

— Может, пены напустим, солнышко?

Лиза кивнула и почувствовала, как губы расцветают улыбкой скромного торжества.

Пока набиралась вода, Лиза сидела на материнских коленях, закутанная в махровое полотенце, а мама ей пела – не на ушко, а куда-то в лоб – хрипловатым со сна голосом. Но если раньше для таких случаев у мамы бывали заготовлены «Мой милый за морем, за морем» и «Карамельная гора»[85], то теперь Лиза прослушала нечто сугубо ирландское, несказанно печальное.

— Как эта песня называется? – выдохнула Лиза.

Мэрилин крепко задумалась.

— Вот хоть режь – не помню. Странно, да? – Она вымучила улыбку. – Я не чокнутая, честно-честно. Я просто ужас до чего устала.

Мама пробыла в ванной ровно столько, сколько заняло Лизино купание (пожалуй, самое долгое в жизни). Снова пела для Лизы, поговорила за всех ее старых резиновых зверюшек – и за коровку, и за слоника, и за пингвинчика. Напоследок вылила на Лизины волосы несколько чашек теплой воды – Лиза вздрагивала от наслаждения.

— А теперь вылезай, мой Зай. – Мэрилин развернула полотенце, укутала Лизу, поцеловала в мокрую макушку. – Мама всегда рядом, солнышко, слышишь? Всегда-превсегда. Сейчас кое-что изменилось, но моя деточка может не бояться. Мама про нее не забыла.

— Знаю.

— Бывают периоды легкие, бывают потруднее.

Лиза не поняла, но на всякий случай кивнула. Мэрилин поцеловала ее в лоб и добавила:

— Ты – это я, только в прежней жизни. – Затем насухо вытерла Лизу, помогла ей надеть пижаму, за руку отвела к себе в спальню и откинула одеяло с папиной стороны. – Здесь будешь спать.