Все не то, чем кажется - Алена Филипенко Страница 138

После Стромболи был Рим, а после, под конец нашего пребывания в Пансионате, – побережье Северного Ледовитого океана, суровое и холодное.

Мы устроили пикник на берегу океана, в реальности – на территории Пансионата. Стоял холодный ветреный ноябрь, и погода подходила как нельзя лучше под наши виртуальные посиделки. Теплые пледы и куртки, холодный ветер, северное сияние, киты, выпрыгивающие из воды, горячий глинтвейн в термосе и любимая музыка из колонки. Мы пили, танцевали и веселились. И вокруг не было ни души. Этот мир принадлежал только нам двоим.

Устав, легли на пледы и смотрели на звезды. Я взял тебя за руку.

Накатила грусть. Совсем скоро нужно было возвращаться домой.

Свободной рукой ты обняла меня, уткнулась в меня холодным носом. Твое дыхание щекотало шею. Я чувствовал тепло от твоих пальцев, переплетенных с моими. Мне не хотелось думать о будущем. Впервые я мечтал, чтобы никакого будущего у меня вообще не было. Вот бы застыть в этом мгновении.

— Жаль, что мы так и не увидели все эти прекрасные места вживую, – сказал я грустно.

— Увидим в следующий раз, – бодро сказала ты.

— Следующий раз? – тихо переспросил я.

Ты приподнялась на локтях и заглянула мне в глаза:

— Когда изобретут нормальное лекарство. У нас будет столько лет вместе, нам придется чем-то заниматься, а то устанем друг от друга. Так что будем путешествовать.

Я не знал, действительно ли ты в это веришь, или просто сказала так, чтобы развеять грусть. Я вот не верил. И не хотел продолжать эту тему. От наивных надежд на то, что однажды все исправится, мне становилось ужасно тяжело. Я в такие моменты остро чувствовал свою неполноценность и беспомощность. Мне казалось, что кто-то поумнее меня давно бы нашел выход и решил эту проблему.

Чтобы избавиться от тяжелых мыслей и чувств, я притянул тебя к себе и поцеловал. И весь мир вдруг исчез. Остались только мы посреди северного нигде.

* * *

— Я хочу, чтобы это сделал ты, – сказала ты под конец нашего времени в Пансионате, когда мы сидели в холле за вечерним чаем.

Я не удивился, сам думал об этом. Конечно, мне было бы легче, если бы процедуру провел кто-нибудь из моих коллег, которым я доверял. Но поступать так, переложить на них ответственность – трусость с моей стороны.

— Ты уверена? – спросил я. – Что, если я наткнусь на такие мысли и воспоминания, которые совсем для меня не предназначены?

Ты усмехнулась:

— Типа такого? Вот мы с тобой идем по пляжу, навстречу идет секси-парень, и я думаю: «Вот это шикарное тело! Не то что у моего. Я бы его трахнула».

Я поперхнулся чаем, закашлялся:

— Надеюсь, ты шутишь.

Ты посмотрела на меня, изогнув бровь.

— Так ты не шутишь?! Такое правда было? – полушутливо возмутился я. – Когда? Где?

— Ты ж-ж-жуткая ж-жуж-жащая зануда. – Ты закатила глаза и комично сморщилась. – Сколько ты уже провел процедур?

— Сорок две.

— Думаю, ты много всего повидал и услышал. И понимаешь, что даже у целомудренной монашки в голове не одни молитвы.

— Да, ты права, – нехотя признал я.

Я сорок два раза погружался в совершенно разные истории любви, и каждая – с трагичным концом. И в головах у всех сорока двух пациентов действительно далеко не всегда были сердечки, ромашки и ванильные облака.

Первое время я ужасно краснел и стыдился, когда видел чужие мысли и воспоминания. Мысли – особенно. Меня ужасало, как порой один человек, который безумно любит другого, мог пускать в свою голову такие жестокие, низкие или эгоистичные мысли на его счет. Многие из них сами по себе казались мне предательством и изменой, даже если в реальности человек не делал ничего плохого.