Жена Альфы - Клара Моррис Страница 141

— Массажист? Мужчина? — спросил он. Голос был ровным, но в нём что-то дрогнуло, как струна, которую слегка задели.

— Да, господин Сокол, — кивнул врач. — Александр Петрович. Очень тактичный, работает только по медицинским показаниям. Исключительно профессионал.

— Нет, — сказал Виктор просто, без объяснений. Одно слово, перечеркивающее рекомендацию.

Доктор замер, покраснев.

— Но… это необходимо для снятия болевого синдрома и…

— Я сказал, нет. Пришлите методику. Технику. Указания по точкам. И список допустимых масел. — Он отложил планшет и посмотрел на врача, и в его взгляде было что-то такое, от чего у того даже в ушах покраснело. — Её будет массировать только тот, кому я доверяю. А я не доверяю незнакомцам. Особенно мужчинам. С «золотыми руками».

В последних словах прозвучала такая ледяная, обезличенная угроза, что доктор Светлов просто кивнул, запинаясь: «Конечно, конечно, я всё подготовлю», — и почти выбежал из комнаты.

Я сидела, пораженная. Это была не забота. Это был акт дикого, первобытного собственничества. Мысль о том, что чужой мужчина будет касаться меня, даже с медицинскими целями, привела его Альфа-сущность в ярость. Он даже не думал о моём комфорте или мнении. Он решал вопрос территории.

Вечером он вошел с той самой плоской коробкой из темного дерева. Но на его лице не было сосредоточенности учёного. Было напряженное, почти хмурое выражение.

— Ложись, — сказал он, ставя коробкуна тумбочку. В его тоне не было привычной холодной логики. Было приказание, вырвавшееся сквозь стиснутые зубы.

— Виктор, это не…

— Ложись. — Он не кричал. Он прошипел. И в этом шипении было столько сдерживаемой ярости, что я инстинктивно подчинилась, медленно перевалившись на бок на кровати.

Он помыл руки, открыл флаконы. Запахло лавандой и чем-то древесным. Его руки легли на мою поясницу, и с первой же секунды я поняла — это будет не «методика». Это будет маркировка.

Его прикосновения не были ни профессиональными, ни нежными. Они были тяжелыми, властными, почти грубыми. Он не разминал мышцы — он заявлял на них права. Его пальцы впивались в напряженные узлы с такой силой, что я вскрикнула.

— Терпи, — прозвучало у меня над головой. Его голос был хриплым. — Если бы это делал он, тебе было бы так же больно. Только его руки… — он сделал особенно сильное, почти болезненное движение, будто стирая невидимую грязь, — …его руки были бы здесь без моего разрешения. А эти — мои. Поняла?

Это было откровение. Его ярость была направлена не на боль. На потенциальную возможность. На мысль о том, что кто-то другой мог бы сейчас быть на его месте. Что чужие пальцы могли бы чувствовать изгиб моего позвоночника, теплоту кожи под тонкой тканью. Его ревность была слепой, иррациональной и ужасающе физической.

И в этом безумном, болезненном массаже было что-то невыразимо интимное. Он не просто снимал спазм. Он стирал саму возможность другого прикосновения, замещая её своим — жестким, собственническим, но безоговорочно личным. Каждое движение его ладоней словно говорило: «Здесь. Только я. Навсегда».

От боли и от этого осознания у меня на глазах выступили слезы. Я закусила губу, чтобы не издавать звуков, но тело дрожало под его руками.

— Плачешь? — он остановился, его дыхание было неровным. — От боли? Или от мысли о нём?