Багряный рассвет - Элеонора Гильм Страница 15

— Трое! Как счастлив!

Молодая татарка ласково глядела на детей и украдкой потрогала живот под передником – его не мог спрятать и просторный кафтан.

— Аур.

— Тяжела?

Сусанна повторила ее движение, обе заулыбались.

— Четвертый у тебе? Фатыйха[17]. – Татарка с виноватым видом перекрестилась. Видно, не привыкла еще к русскому, православному обиходу – таких среди татар хватало.

Потихоньку меж ними завязался разговор о том, что тревожит баб, и неважно, какому народу они принадлежат. Молодая татарка говорила, что ждет первое дитя. Нет рядом матери, чтоб подсказать, дать совет, зато оберегает ее старшая сестра, что овдовела недавно.

Одна путалась в русских словах, перемежала их родными, татарскими, вторая понимала с полуслова. Обе были молодыми женками, оторванными от родительского дома, обе ждали детишек, отличались сердечностью и уважением к иному, незнакомому, но оттого не становящемуся худшим или опасным – и скоро ощутили себя подругами.

— Гульшат, эйгэ койтырга вакыт![18] – Окрик старшей гостьи прервал задушевную беседу.

Младшая тут же подскочила, монеты, украшавшие грудь, мелодично звякнули, будто напоминали: пора и честь знать. Когда гостья повернулась, Сусанна углядела, что на концах длинных черных кос, что задорно вылезли из-под белого покрывала, звенят подвески-колокольчики, и протянула руку, чтобы погладить одну из них.

— Тебя зовут Гульшат? Меня – Сусанна.

— Знаю. Красиво имя, – откликнулась молодая татарка. – Во крещении мне назвать Елена. А она, – показала рукой, – не признавать, звать старое имя.

Ее старшая сестрица уже вышла – словно торопилась покинуть избу. Гульшат замешкалась и тихонько спросила, указав на свой живот:

— Ул? Сын?

А Сусанна, не ожидаючи услышать такой вопрос из уст нежданной гостьи, кивнула.

— Топор снился[19], да! – обрадовалась татарка.

Сусанна проводила гостий – и мелодичное звяканье, должное, видно, отпугивать нечисть, сопровождало всякий их шаг. Вослед гостьям сказала, что всегда рада видеть Гульшат, а сама все думала, как же весть о ее даре распространилась – даже средь инородцев Казачьей слободы.

Детвора засыпала кедровой шелухой всю избу, и оставшееся время Тимоха с Фомой сметали ее да ссыпали в короб. У добрых хозяев ничего не пропадает. Евся сказывала, что сделает целебный настой, – как принято у остяков.

Когда все уже спали, Сусанна пряла – и нить получалась ровной, хоть мысли ее были путаны и неверны. Воспоминание о том, что муж, хоть и не пожелал писать ей грамотку, нашел время и передал через татарина весть о себе и гостинец деткам, наполняло ее теплом.

— Когда ж ты простишь меня? – пробормотала Сусанна.

И лучина, мигнув, погасла.

* * *

В ночь на Филимона[20] завывал ветер. Петр проснулся от смутной тревоги. За стеной стонало и ухало – с севера налетела вьюга. Товарищи закутались с головой кто во что – тулупы, кафтаны, обрывки коровьих шкур, найденные здесь же; они были погрызены мышами, но тепло все ж хранили. Петр в дальние походы надевал шубу на волчьем меху, крытую шерстью. Боле в таких никто не ходил, считали подобное баловством. А зря.

Землянка – единственное строение острожца – утеплена была худо, на скорую руку. Ветер выдул остатки тепла, и Петр принялся впотьмах разводить огонь в очаге и молить о том, чтобы метель ушла туда, откуда явилась.