Развод. Свекровь - а я говорила! - Полина Измайлова Страница 15

— Поменял! Муза переживала, что ты можешь прийти.

— Правда? — притворно удивляюсь и хлопаю глазами. — А я переживаю, что ты мне должен полжизни и сто тысяч. Всего лишь. Но ничего, пока я пришла за вещами. Так что дверь открывай! Гений!

— Луша, ну не начинай, — закатывает он глаза, потом ковыряется в замке, и дверь с легкостью распахивается.

То есть я столько времени ждала, пока он его починит, и ни фига? А тут с ходу нашел и слесаря и бабки! Вот что значит, Муза вдохновила!

А, ну да, поправочка — бабки мои… Вот же Кеша чмо…

Человек мотивированный и одухотворенный! М-да!

— Ты, между прочим, сама ушла, — заявляет он вдруг, отчего меня взрывает.

Что-о-о?!

— Я ушла сама, потому что застала тебя в процессе “вдохновения”. На Музе! То есть Музу на тебе! Но спасибо, что напомнил — ушла сама. А теперь пришла сама. Мне нужно забрать мои вещи.

— Ах, да... вещи… — Кеша кивает, но не торопится пропускать меня в квартиру. Смотрит на меня сверху вниз, и в голосе появляются какие-то новые нотки — насмешливые и мерзкие. — Ты… правда решила уйти?

Молчу.

— Ты же… отдаешь себе отчет, Лукерья, в том, что… — продолжает он вкрадчиво, — ты всё неправильно поняла. И неправильно поступила, вот так, уходя, сжигая мосты…

О! По ходу, Кеша вживается в новую роль. Послушаем.

— Да, Луша! — Он принимает вчерашнюю позу философа, только теперь он не голый и без пледика. — Ты жена. Жена! Луша! А жена — это как Пенелопа. Помнишь? Она ждала. Молчала. Пряла. Поддерживала. А я... я творец. Мне нельзя мешать.

Думаю, что грешным делом Иннокентий еще решит попробовать себя в актерстве, тогда совсем пиши пропало!

Смотрю на него и не верю, что всё это действительно происходит.

— Я как Маркес, Луша. Маркес, понимаешь?

— Габриэль Гарсия? — Стараюсь не ржать.

— Да! Он! Маркес. Я пишу свою книгу! Я жизнь на нее положил! Жизнь! Мне нужна Муза! Муза! А не скандалы. Ты — стабильность, быт. А она — вдохновение! А вдохновение приходит только на свободе!

Он выбрасывает руку вперед, как диктатор, произносящий речь с трибуны.

Еле сдерживаюсь. Жалею, что сразу не вызвала санитаров.

Кеша, конечно, велик.

Его бы энергию, да в мирных целях!

— Мне нужна свобода, Луша! Пространство мысли! Я творец!

Он еще что-то лепечет про творческое пространство и тонкую душевную организацию, как вдруг из-за моей спины доносится знакомое, сухое:

— Творец?

Мы оба замираем.

Свекровь стоит на лестничной клетке, руки в боки, лицо каменное.

Нефертити, блин…

Медуза Горгона!

МамО!

Смотрит на Кешу, будто первый раз его видит. И не то чтобы приятно удивлена.

— Маркес, говоришь?

— Д-да… Габриэль… Гарсия… — мямлит Кешенька.

Она делает шаг вперед, медленно, как судья на ринге.

— Ты, часом, не ошибся, дорогуша? Ты скорее Ляпис Трубецкой. Помнишь такого? Гаврила был неверным мужем, Гаврила женам изменял…

— Мама!

Голос у нее спокойный, даже будничный, но в нем слышно: всё. Финита ля комедия.

Кеша моргает.

— Мама, что вы такое говорите?.. Почему вы так меня ненавидите? Я… я же… я же Гений! Мне все говорят, что я…

— Гений? Да какой ты гений, господи… — перебивает она.

— Непризнанный! — тонко и высоко говорит Кеша, задирая подбородок. Как в дурном театре.

— Ты идиот, Кеша. Без таланта, но с претензией. Собирай манатки и вали.

— Но… мама… ? Как? — голос у него становится еще тоньше. — Что значит — вали? Это же… квартира…