Непригодные - Кира Коэн Страница 161

Иногда мне становится любопытно: если в тебе не осталось радости, значит ли это, что её отсыпало кому-то другому?

Пустота разрастается, как плесень, вытесняет все чувства, все желания. Я прячусь в своём безопасном коконе, и бессознательно листаю ленту коротких видео, проглатываю всё, что мне предложат, даже не смотрю на самом деле, а лишь убиваю часы до того, как снова наступит глубокая ночь, до того, как глаза снова начнут слипаться. Это единственный доступный мне способ перематывать время.

Вот только в пустоте всё замедляется: минуты, звуки, базовые функции. Ты плаваешь в анабиозе, ни живая, ни мёртвая; дышишь редко и неслышно, забываешь о голоде и жажде и терпишь фатальное поражение перед гравитацией, что вплющивает твоё тело всё глубже в постель.

— Эй, киса, ты в порядке?

Голос Тайлера пробивается сквозь мягкий синтетический пух. Я открываю рот, чтобы ответить, пусть и не представляю, что именно, но связки одеревенели и отказываются слушаться, а из горла вырывается один задавленный, едва различимый скулёж.

— Уже шесть вечера. Ты хотя бы поела?

Не хочу… Ничего не хочу.

Вместо ответа прижимаю колени ближе к груди и скрючиваюсь сильнее, будто бы так получится раствориться.

— Да что с тобой? Заболела, что ли?

Одним резким движением Тай рушит моё укрытие. Холодный, по сравнению с нагретым внутри, воздух обжигает кожу, свет режет глаза, и всё это огромное, слишком яркое, слишком громкое пространство вокруг вдруг обрушивается, точно цунами.

— Нет! Нет! Нет! — истеричным визгом срывается с губ.

Я зажмуриваюсь, мотаю головой и машу руками в попытке отбиться, не позволить приблизиться, сохранить своё крохотное убежище и затаиться в нём насовсем. Вырываю одеяло, спешно заворачиваюсь обратно, подминая под себя края, и только тогда могу наконец затихнуть. Затихнуть и вернуться в колею. Мотать плёнку и ждать, когда же наступит следующий день. А за ним — следующий. А за ним — следующий. До тех пор, пока всё это в конце концов не завершится.

— Оставь меня.

— Уверена? Тебе точно ничего не нужно? Мне ведь не сложно.

— Не нужно. Прошу, уходи, — переступаю через себя и сиплю последним тяжёлым вздохом.

Он замолкает на какое-то время. Под одеялом плохо слышно, и я уже думаю, что Тай в самом деле ушёл, но тут до меня вновь доносятся слова.

— А звучит так, будто ты просишь меня остаться.

Больно. Всё внутри стягивает, скручивает в тугой узел. Словно сведённые судорогой, пальцы не слушаются, буквы на экране расплываются за мутной пеленой.

«Всё окей. Уходи»

Где-то совсем рядом телефон Тайлера пищит уведомлением.

— Серьёзно?

Новое уведомление — эмодзи с поднятым большим пальцем.

Вот теперь слышно удаляющиеся шаги.

Так правильно. Эта боль всё равно тупая. Как под наркозом: я чувствую её, лишь потому что знаю, что она там. Она не имеет значения. Ничто не имеет значения. В пустоте все вещи автоматически переходят в разряд важности «да хуй с ним!». Кончилось молоко? Да хуй с ним! Слив засорился волосами, и вода заливает пол? Да хуй с ним! Гигантские мутировавшие комары-убийцы отгрызают тебе ногу? Да хуй с ней! Не самая любимая была нога.

Всё обезличено, обесценено, ничто не в приоритете, а значит — ничто не является настоящей проблемой. Есть только усталость, что давит в девятьсот атмосфер, и стыд за то, что испытываю её.