Багряный рассвет - Элеонора Гильм Страница 17

— Егорка! Языком треплешь да не думаешь вовсе! – Афоня, верный друг, вступился, будто сам Петр не мог ответить.

Иль не мог?

Петр вновь взял нож – да зря. Сорвался и резанул по руке. Потекла темная кровушка, словно того и ждала.

— Пеплом надобно! – завопил Волешка, сгреб в очаге и пепел, и сор, принялся сыпать на рану – так, что стала она черной да страшной. О том быстро забыли – пустая царапина, казакам не привыкать.

Свиное Рыло опять взялся за свое.

— А ежели мы так посидим день, второй, третий. Еды-то нет. Петр, сам ты велел в лабаз ее утащить. Не думаешь о людях, десятник! Трофим иначе бы сделал… Сказывай, кого есть первым будем? Волешку, у него мясцо молодое, ядреное?

Белки Егоркиных глаз покраснели, на бороденке повисли крошки, губы блестели от жира. В такое время всяк показывает истинную сущность.

— Человек в голоде становится страшен и бездумен. Лишь об одном радеет, как набить свою утробу. А ты, Егорка, средь таких: сухари и рыбу уговорились не есть, оставить на будущие дни. Зачем потворствовал своей алчности?

Голос Петра звучал особенно, и вервица, сама собою оказавшаяся в его руках, придавала сил.

— Хочешь меня укорить, так слушай: грех поедания человечьей плоти Бог отвел. Молись, Егорка, чтобы тебя такое стороной обошло, не выдюжишь. А мы… Переждем метель день-другой, да ежели надо будет, плечами стены-то снесем. Или тебе неймется?

Егорка, будто получил оплеуху, замолчал. Только ворчал что-то себе под нос.

Верно ли сделал Петр Страхолюд? Надобно было сказать всю правду. А он остановился. Из трусости или боясь разбудить ненужное в своих людях? Кто ж ведает…

* * *

Ветер да метель носились по Тобольску, скрипели ветвями старых деревьев, морозили псов – те сворачивались мохнатыми клубками, грели друг друга. Нечисть сыпала и сыпала снег – себе на потеху, людям на беду.

Сусанна и Евся ходили только до скотника, берегли тепло, кутали детей, сказывали им всякие истории. Про теремок в лесу, где полно всякого зверья. Про Змея Горыныча. Про мальчонку, что стал пленником вьюги.

Нежданно посреди дня явился Богдашка, отряхнул в сенях снег с кафтана, стащил пимы – теплые меховые сапоги. Сел на лавку у входа, будто не был дорогим гостем, заслужившим место в красном углу.

— Старые говорят, там, у острожка, поди, метет и того хлеще, – начал он безо всяких предисловий. – А ежели наши…

Сусанна перекрестилась и прошептала молитву Богородице. «Муж, любимый муж, грозный муж! Как же за тебя болит сердце. Сбереги себя, иначе…» И продолжить не осмелилась.

— Якимка должен был воротиться в острожец. А он, спозаранку узнали, лежит в горячке. Бесов сын! – по-мужски горячо сказал Богдашка. – Я упрашивал служилых сходить да поглядеть. Мне ответили: «Там не девки. Петр сам разберется».

— Что делать-то? – спросила Сусанна, будто она была малой, а Богдашка – взрослым.

Впрочем, так оно и выходило. За последние два годка парень подрос, руки-ноги его стали крепкими, как подобает казачьему сыну. Светлые волосы пробивались под носом и на подбородке. В разлете бровей, в губах и взгляде Богдана появилось что-то основательное и суровое. Дважды он ходил за ясаком вместе с ватагой, недалеко, по Иртышу и Тоболу. Петр хвалил молодого казака.

— Немного утихнет, пойду один… Иль с кем из друзей. За честь почтут.