Белые розы Равенсберга - Евфемия фон Адлерсфельд-Баллестрем Страница 175

— Разумеется, как пожелаешь, – уверила Ирис. – Я хочу сама отвезти Сашу на станцию – кто со мной?

— Я предпочла бы попрощаться с Сашей заранее, – сообщила Зигрид. – Мне сегодня намного лучше, но я думаю, что пара часов на воздухе в одиночествепойдет мне на пользу!

— And a good horsewhipping too[256], сказала бы Фуксия, – пробормотала Саша, но так отчетливо, что это услышали и Ирис, и Зигрид.

Последняя пожала плечами, взяла с подставки легкий плед и зонтик от солнца и отправилась в парк. Ирис с Сашей и мадам Кризопрас снова поднялись наверх, тогда как профессор устремился в библиотеку.

«Если бы еще эти люди говорили прямо. Что, собственно, происходит? – ворчал он про себя. – Что эта злобная красавица Зигрид имеет против моей чудесной княгини? Почему я должен ломать голову, выясняя это? Будем начеку… Милые они люди, эти Хохвальды. Но зачем кидаться вслед за этой крашеной миллионершей, вот для меня загадка. К чему она им?.. Хм! Хм!»

Еще через пять минут милейший профессор, склонившись над книгами, забыл обо всем на свете, но не о данном ему поручении…

Несколько часов спустя уехала Саша, сопровождаемая потоками материнских слез, – мадам Кризопрас начала осознавать, чем она обладала в лице своей дочери, непривлекательность которой каждый день ранила ее сердце. И когда поезд уже отправлялся, она все еще кричала вслед, неистово помахивая платком:

— Саша, Саша, de grâce[257] – держись прямо!

Осанка – единственное, чем обладало во внешности cette pauvre enfant[258], ведь оно, к сожалению, так похоже на покойного Кризопраса…

Возвращаясь со станции домой, Ирис про себя задавалась вопросом, как сестра Марселя Хохвальда, который во всем был так глубок и избегал любой пошлости, могла оказаться настолько поверхностной.

В жизни мадам Кризопрас руководствовалась лишь принципом «что люди скажут» и, если бы возникла мода ходить на руках вместо ног, определенно последовала бы ей, ведь tout le monde[259] так поступает. Естественно, она не понимала сильную и своеобразную личность дочери и называла экзальтацией то, чего не умела постичь.

«Братья и сестры могут быть такими разными», – думала Ирис, пустив лошадей катить экипаж по мягкой лесной дороге. И мысли ее естественно переключились на их отношения с Зигрид. Между ними не существовало противоречий, пока…

Пока в ее жизнь не вошел Марсель и не обратил к ней свое сердце.

Тут с глаз Ирис словно спала пелена: совершенно необъяснимое по отношению к ней оскорбительное, обидное поведение Зигрид было ревностью!

И так ее поразило это открытие, пролившее на все яркий свет, что она резко натянула вожжи – лошади остановились, а Ирис даже не заметила этого.

— Боже мой, Ирис, почему мы остановились посреди леса? Что случилось? – воскликнула мадам Кризопрас.

— О, ничего, – пробормотала Ирис, не покривив душой, и снова тронула с места мышасто-серых. – Я просто задумалась, Ольга, а эти ленивцы воспользовались.

Впрочем, «ленивцы» тут же так припустили, что Ирис приходилось изо всех сил их сдерживать, натягивая вожжи, и это оправдывало ее невовлеченность в беседу с мадам Кризопрас, которая безостановочно говорила на вавилонской смеси итальянского, французского и английского, чтобы из ее трескотни «грум сзади ничего не понял», – тем самым предоставив Ирис полную свободу погрузиться в собственные мысли, ведь случайных «ах!» и «о!» вполне хватало для поддержания безостановочного монолога.