Колодец желаний. Исполнение наоборот - Чулпан Тамга Страница 177

Следующие дни слились в одно длинное, тёплое, сонное существование. Артём и Вера лежали в соседних койках, их дни проходили в процедурах, осмотрах, тихих разговорах и долгих часах молчания, когда каждый был погружён в свои мысли.

Через два дня Веру перевели из реанимации в общую палату. Её состояние стабилизировалось, хотя врачи всё ещё качали головами, глядя на её сканы. «Вы должны были умереть, — сказал один из них, пожилой невролог с умными, усталыми глазами. — По всем медицинским канонам, такая нагрузка на сосуды мозга... Но вы живы. И, кажется, даже в здравом уме. Это или чудо, или у вас какая-то невероятная сила воли».

— Или у меня есть друг, который не даёт сойти с ума, — ответила Вера, глядя на Морфия. Тот, свернувшись на подушке, лишь слабо мурлыкал в ответ, его медное свечение стало мягче, теплее, менее агрессивным.

Артёму повезло меньше — ожог оказался глубоким, и хотя «Осколок» выгорел, не успев причинить критического вреда внутренним органам, восстановление обещало быть долгим. Ему делали перевязки, кололи антибиотики, а главное — наблюдали за нервной системой. Временами у него возникали странные ощущения — будто кто-то касается его мыслей изнутри, или он слышит отголоски чужих эмоций. Врачи объясняли это остаточными эффектами перегрузки, но Артём знал, что это не так. Это был след того самого слияния с Верой. Канал, который они открыли, не закрылся до конца. Он остался — тонкий, едва заметный, но живой.

Однажды ночью, когда в палате горел лишь ночник, а за окном падал тихий, новогодний снег, Артём не спал. Он лежал и смотрел на тень от ветки на потолке. И вдруг почувствовал — не голос, не образ, а просто... присутствие. Тёплое, знакомое, немного едкое.

Ты не спишь.

Он не удивился. Просто повернул голову к соседней койке. Вера лежала на боку, смотря на него. Её глаза светились в полутьме.

— Ты тоже? — тихо спросил он.

Она кивнула. — Не могу. Мысли крутятся. И ещё... я чувствую, как болит твоя грудь. Или мне кажется?

— Не кажется, — признался Артём. — Иногда... я чувствую,как у тебя ноет голова. Или как Морфий шевелится.

Она улыбнулась — впервые за эти дни по-настоящему, без боли и усталости. — Значит, не глюки. Хорошо. А то я уже думала, что сошла с ума окончательно.

Они помолчали. Тишина в палате была густой, уютной.

— Знаешь, о чём я думаю? — сказала Вера. — О том, что мы сейчас лежим тут, как два разбитых горшка, а город там, снаружи... он живёт. Люди ходят на работу, покупают хлеб, ссорятся, мирятся... И они даже не знают, что произошло. Ну, знают, что было какое-то ЧП, что-то с колодцем, но... они не знают деталей. Им не сказали.

— Так и надо, — сказал Артём. — Если бы они узнали всю правду... началась бы паника. Или, что хуже, начали бы требовать большего. Система работает лучше всего, когда её не замечают.

— Да, твоя любимая бюрократия, — Вера усмехнулась, но без злости. — Но я не об этом. Я о том, что... они просто живут. И это... приятно. Знать, что ты защищал именно это. Не какую-то великую идею, не систему... а вот эту обыденность. Потому что она и есть самое ценное.

Артём посмотрел на неё с удивлением. За эти несколько дней она изменилась. Не внешне — она всё ещё была бледной, исхудавшей, с синяками под глазами. Но внутри... что-то сдвинулось. Какая-то стена рухнула. Или, наоборот, построилась — но другая. Не стена цинизма, а что-то более прочное, более тихое.