Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо Страница 179

Несколько минут назад Лиза рассказала об уходе Райана, и вот сидит, ладошки на коленках – ни дать ни взять поруганная девственница, оскверненная ученица предвыпускного класса. Попробовала пошутить насчет «осознанного несПарения» – никто, похоже, не понял. Мама побледнела, папа, как бы компенсируя, побагровел. Мама поднялась с кресла-качалки, и села рядом с Лизой на диван, и взяла ее за руку, и воскликнула: «Доченька моя!» Папа забегал по комнате, сопровождаемый заинтригованным Лумисом.

— Давай-ка я тебе чаю заварю, – нашлась мама. Прежде чем встать, стиснула Лизину коленку и добавила: – Милый, пойдем, поможешь мне на кухне.

Папа резко остановился посреди гостиной. Мамино лицо было видно Лизе в профиль: брови вскинуты по-особенному. Папа тоже верно прочел выражение – послушный, как дитя, проследовал за мамой, не рискнув поднять глаза на Лизу.

Далее из кухни раздалось: «Ублюдок». Зазвенели кружки, а к Лизе, одиноко сидевшей на диване, подошел Лумис, ткнулся мокрым черным носом меж бедер и, покосившись по сторонам, вспрыгнул на диван, вытянул по-жеребячьи длинные лапы. Прежним собакам было строго запрещено забираться на диваны и кресла, но Лумис, проныра и хитрюга, по сути последнее дитя в доме, добился для себя значительных поблажек. Он устроил морду на Лизиных коленях, и Лиза принялась гладить шерстяные завитки. Всегда она с собаками ладила, они ее любят; из нее получится отличная мать-одиночка. Так почему папа в глаза ей не смотрит?

Папино ругательство, без сомнения выплюнутое в адрес Райана, Лиза рассеянно соотнесла с движением в своем чреве. Она носит под сердцем ублюдка – с этим не поспоришь.

Тут засвистел чайник, и в дверях возник папа.

— Лумис, а ну слезай! На пол, я сказал!

В следующую секунду папа занял место, освобожденное псом. Крупная, грубоватая его ладонь легла Лизе на темечко, чуть взъерошила волосы.

— Все будет хорошо, милая, так и запомни.

Лиза расплакалась. Что-то было в папиной интонации, в знакомой, тяжелой его ладони, даже в том обстоятельстве, что папа раздробил скорлупу собственной мужественности и вот – утешает Лизу. Захотелось соответствовать посылу – иными словами, перебраться к родителям, и пускай они растят малыша, она же, Лиза, навеки останется ребенком в теле взрослой женщины, убежденной, крепко запомнившей, что и при таком раскладе все будет хорошо.

— Ты справишься, Лиза, потому что ты сильная. Твой малыш – настоящий везунчик уже просто из-за одного этого факта. Сейчас мама тебе чаю нальет, ты выпьешь, и мы закроем тему, договорились?

Против желания Лиза рассмеялась, потерлась о хлопчатобумажную рубашку. Ни с чем не спутаешь этот сугубо папин запах – вдыхала бы и вдыхала.

— Это вы тут меня вышучиваете? – Мама возникла в дверях, сопровождаемая Лумисом; грустно улыбнулась Лизе, почесала собачье ухо.

— Боже сохрани, – заверил папа, чуть крепче обнимая Лизу. – Иди к нам, дорогая. Я как раз хотел уточнить у Лизы, что это за «осознанное несПарение» такое.

Потом Лиза, сидя между отцом и матерью, рассказывала о разведенных звездах, нагрузке в колледже и планах отдать малыша на дневное пребывание[119]. Через некоторое время силы оставили Лизу. Мать чуть отстранилась, спросила с тревогой:

— Родная, ты хорошо питаешься?

— Еще бы. Все время что-нибудь жую. Просто я устала.