Развод. Война без правил - Елена Валерьева Страница 19

— Пока только аналитически, — ответила я.

— Отлично. Значит, работоспособность сохранена. — Она положила передо мной ещё одну папку. — Сегодня вы едете на встречу в департамент промышленного блока. Потом — звонок с Лондоном. Потом — если выживете, совещание по внутренним реструктурам. И да, Грант просил передать: «не опаздывать в реальность».

Я подняла на неё взгляд. — Это что значит?

— Понятия не имею. Но у него такое бывает. Иногда складывается ощущение, что он часть реплик держит в голове годами и выдает, когда жертва уже слишком устала сопротивляться.

Я невольно усмехнулась. — Он всегда такой?

Орлова сняла пальто, аккуратно повесила его в шкаф, потом обернулась ко мне.

— Какой?

— Как будто вместо крови у него холодный кофе и контроль.

Она чуть прищурилась. — Нет. Раньше было хуже.

— Хуже?

— Раньше он вообще не пытался выглядеть человеком.

И ушла к себе, оставив меня с очень неудобной мыслью: значит, тот Максим Грант, которого вижу я, уже смягчённая версия. Хотелось бы не знать, какой у него был исходник.

К одиннадцати я поняла, что влюбиться в начальника — это ещё не самое страшное. Самое страшное — начать уважать его профессионально. Потому что уважение намного коварнее симпатии: оно долго держится в зоне разума, не подаёт сигналов тревоги, а потом внезапно оказывается, что ты уже смотришь на мужчину и думаешь не «какой он красивый», а «боже, как он работает». А это почти приговор.

На встрече по промышленному блоку Грант за двадцать минут вскрыл проблему, которую руководители филиала прятали под формулировкой «временная волатильность операционной эффективности». Нормальные люди сказали бы: «у нас всё валится». Но нет, у них был свой элитный язык.

— У вас не волатильность, — спокойно сказал Грант, просматривая таблицу. — У вас трусость. И некомпетентность, красиво упакованная в корпоративный новояз. Разница в том, что трусость лечится заменой людей быстрее, чем падение EBITDA.

Никто не спорил. Я сидела рядом, фиксировала тезисы и ловила себя на том, что он действует на людей почти гипнотически. Не обаятельно — в привычном смысле, не харизматично — как шоу, а именно силой внутреннего веса. Когда такой человек заходит в комнату, всем становится понятно: врать бессмысленно, оправдываться поздно, остаётся только быть полезным.

После встречи мы шли по коридору вдвоём. Орлова отстала, отвечая на звонок, я листала заметки в планшете, чтобы сформировать сводку, когда Грант вдруг спросил:

— Вы всегда так быстро ориентируетесь или это разовая акция перед увольнением?

Я подняла глаза. — Я стараюсь удивлять дозированно.

— Не кокетничайте.

— Я не кокетничаю.

— Хорошо. Тогда не приукрашивайте.

Я едва заметно выдохнула. — Я долго жила в системе, где приходилось читать человека раньше, чем он сам поймёт, чего хочет. Это полезный навык.

Он остановился. Я тоже. Коридор был пуст — только стекло, свет и мы.

— Ваш муж? — спросил Грант.

Я кивнула. — Да.

— Он давил молчанием или вспышками?

Вопрос был задан так точно, что у меня внутри всё сжалось.

— И тем и другим, — ответила я. — Когда хотел наказать — исчезал. Когда хотел подчинить — повышал голос. Когда хотел вернуть контроль — становился идеальным.

Грант смотрел на меня спокойно, слишком спокойно.

— Классика, — сказал он.