Папа для непосед - Ника Лето Страница 21

Зимин меня не отпускает. Его пальцы слегка разжимаются, но не отпускают. Они двигаются, скользят по коже моего запястья, и этот простой жест кажется невероятно интимным. Его вторая рука нерешительно ложится мне на талию, будто проверяя реальность.

В глазах у него – не сон, а что-то тёмное, сфокусированное, голодное. И от его взгляда по моему телу бегут мурашки, концентрируясь внизу живота.

Мозг лихорадочно соображает.

Надо что-то сказать. Сейчас. Иначе он поцелует. Или я сама его поцелую. А это... неправильно. Он босс. Я няня. У него горе. У меня ребёнок. Это хаос. Это катастрофа. Непозволительная слабость.

И я ведь понимаю. У меня уже столько месяцев ничего не было. Это просто непроизвольные реакции организма. Просто желание, вспыхнувшее от близости мужского тела. Совершенно неуместное, ненужное.

И в эту секунду мой предательский язык, спасая ситуацию самым идиотским образом, выдёргивает из глубин памяти первую пришедшую в голову фразу. Я говорю, глядя ему прямо в глаза, своим срывающимся на хрип шёпотом:

— А... макароны разварились.

Глава 12. Решение

Глава 12. Решение

Зимин

Снится мне код. Миллиарды строк, зеленоватым потоком стекающие с экрана в бездну. Я пытаюсь поймать ошибку, но она ускользает, прячется за углами синтаксиса, смеётся надо мной голосом Тимофея.

Потом код начинает пахнуть клубникой. Странно. Баги обычно пахнут чем-то противным, горелым.

Я вздрагиваю, проваливаясь сквозь сон в реальность. Кто-то трогает моё плечо.

— Артём, – шепчет Лена. – Ужин готов. Иди поешь, а то…

Рефлексы срабатывают быстрее сознания. Я перехватываю запястье, разворачивая корпус. Она вскрикивает, теряет равновесие и падает. Прямо на меня. Прямо в эпицентр моего сбитого, спросонья бешено колотящегося организма.

Её вес. Совсем лёгкий, но ощутимый. Бёдра прижимаются к моим ногам, спина упирается в мою грудь. Моя рука всё ещё сжимает её запястье – пульс под пальцами скачет, как перепуганный зверёк. Другая рука, непонятно как, но уже на её талии. Пальцы сами нашли изгиб, вжались в ткань платья.

Вдох. Выдох.

Она пахнет той же клубникой. И ещё ужином – чем-то тёплым, сливочным. Домашним.

Лена медленно поворачивает голову ко мне. Её глаза – два омута, в которых плещется ужас и что-то ещё. То самое ожидание, которое я видел в примерочной. Она не дышит. Я тоже, кажется.

Один сантиметр. Полсантиметра. Я могу сократить расстояние. Просто наклониться. Просто коснуться этих губ, которые я разглядывал в торговом центре, в офисе, в машине, в проклятых зеркалах примерочной. Которые преследуют меня в каждом перерыве между строчками кода.

— А… макароны разварились, – шепчет она.

Я застываю.

Макароны. Она говорит мне о макаронах. Сейчас. Когда я тону в её запахе, когда мои глаза помнят кружево её белья, когда мне достаточно сократить расстояние на жалкие миллиметры, чтобы забыть про весь мир к чёртовой бабушке.

Я смотрю на неё. На эти испуганные, распахнутые глаза. На то, как пульсирует жилка на её шее. На губы – приоткрытые, влажные, произнёсшие самую нелепую фразу в моей жизни.

И вдруг – прострел. И вовсе не в паху, а в голове.

Слово. Код. Ошибка. Макароны.

Разваренные. Мягкие. Предел текучести. Переполнение буфера.

Обалдеть просто…

Я вижу это. Зелёным по чёрному. Строку, которую мы искали трое суток. Она всё это время была здесь, в моей голове, ждала, пока этот прекрасный, невозможный, сводящий с ума вирус по имени Лена Сидорова не запустит нужный нейрон своей идиотской фразой про разваренные макароны.