Измена. Хроника предательства - Галина Колоскова Страница 21

Валентина Игоревна косится на меня подозрительно.

— Береговая, вы чем там занимаетесь? — спрашивает, заглядывая через плечо.

Я закрываю вкладку с лекцией.

— Работаю.

— Ага.

Она не верит. Но ей всё равно.

В институте платят тридцать две тысячи. За вычетом налогов — двадцать восемь. Я снимаю эти деньги в банкомате и кладу в конверт.

На конверте пишу: «К. Э. Поляков. За курсы».

Не отдаю. Пока не отдаю. Мало ли что случится.

Но конверт лежит в ящике комода, и я знаю, что он есть.

Кирилл звонит каждый вечер.

Сначала по делу. «Как продвигается восстановление?», «Адвокат прислал документы?», «Вы ели сегодня?».

Потом — не по делу.

— Завтра в Пушкинском открывается выставка Рериха, — говорит он как-то вечером. — Вы любите Рериха?

— Я никогда не была в Пушкинском.

Пауза. Длинная, удивлённая.

— Вообще никогда?

— Роман не любил музеи. Он говорил, это для туристов.

— А вы?

— Я люблю.

— Тогда в субботу в одиннадцать.

— Это… приглашение?

— Это план культурного досуга. Или вы заняты?

Я смотрю в окно. За окном — серый московский февраль, мокрый снег, бесконечные пробки.

— Нет, — выбираю досуг. — Я свободна.

В субботу надеваю единственное приличное платье из чемодана.

Тёмно-синее, шерстяное, чуть выше колена. Роман говорил, оно делает меня похожей на училку. Я покупала его год назад и надевала два раза.

Сегодня третий.

Смотрю на себя в зеркало. Волосы высохли плохо, лежат неопрятными волнами. Под глазами тени — я не спала всю ночь, учила воронку продаж.

— Сойдёт, — говорю я отражению.

Отражение не спорит.

Кирилл ждёт у подъезда.

Он в тёмно-сером пальто, без шапки, волосы влажные — наверное, только что из машины. Увидел меня, улыбнулся.

— Вы сегодня… — он замолкает, подбирая слово.

— Страшная? — подсказываю я. — Усталая? Не накрашенная? — перечисляю очевидное, и становится стыдно.

— Другая, — подбадривает он. — Не та, которая стояла под дождём с чемоданом.

— Я и есть не та.

Он улыбается.

— Значит, прогресс.

В Пушкинском очереди. Кирилл берёт билеты онлайн, мы проходим без очереди. Чувствую на себе взгляды — женщины смотрят на него, мужчины скользят взглядом по мне.

Мне всё равно.

Мы ходим по залам. Я смотрю на Рериха — на его Гималаи, на его синие горы, на его женщин в сари. Красиво. Непонятно. Завораживающе.

— Вы любите его с детства? — спрашиваю с любопытством.

— С института, — отвечает Кирилл. — У нас была преподавательница по истории искусств, она фанатела от Рериха. Тащила нас на все выставки, пилила курсовые, заставляла учить периоды.

— И выучили?

— Завалил. Но полюбил.

Я улыбаюсь.

— Вы хорошо сдаётесь.

— Только в малом. В крупном — упёртый.

Мы останавливаемся у картины с розовыми облаками.

— Расскажите о себе, — прошу я. — Я всё время говорю. Вы только слушаете.

— Скучно рассказывать.

— Дайте я сама оценю.

Он молчит. Смотрит на розовые облака.

— Я родился в Москве, — говорит с ноткой грусти в голосе. — Отец умер рано, мама растила одна. Работала учительницей русского и литературы, таскала меня в театры и музеи. Я брыкался, хотел на футбол.

— А потом?

— Потом вырос и понял, что она была права, и пошёл учиться. Поэтому и вам говорю, навёрстывайте упущенное. Но поздно.

— Она успела узнать?

— Нет. Умерла, когда я заканчивал университет. Я пришёл с дипломом, а ей уже было всё равно.