Учительница строгого режима - Саша Черникова Страница 21

Эту его сторону я не видел никогда. Это был прогресс.

Вернулся Богдан, и я позволил ему со спокойной совестью поиграть с детьми.

— Я пойду стих учить, – отказался от игр Даня, и у меня отвисла челюсть. – Я всю неделю как попало уроки делал, – объяснил сын. – Не хочу всё испортить в понедельник. Ондатра меня стопудово спросит.

— Да успеешь выучить, – снова влез Богдан, заставив меня скрипнуть зубами.

— Можно я с тобой поучу, Даня? – напросилась Алиса. – Мы ведь по одной программе учимся?

— Ладно, пошли. Только тихо сиди и меня не сбивай!

Дети ушли в комнату Дани, а я готов был летать от счастья – такая меня гордость за сына пробрала.

Перед сном по традиции я зашёл пожелать Дане спокойной ночи и сказать, что я люблю его.

— Ну, как тебе Алиса, сынок? Не сильно напрягала?

— Нормальная она, в общем-то, – пожал он плечами. – Для девчонки.

— Да, – согласился я. – Спасибо тебе.

— За что?

— За то, что ты у меня есть.

12. Марина

Школа пахла старым деревом парт, мелом и слабым, угасающим ароматом школьных обедов – тушёной капустой и чем-то молочным. Запах, ставший за годы моей работы фоном, второй кожей, запахом моей собственной жизни, выстроенной по линеечке, как строчки в классном журнале.

И вдруг, в эту вымеренную, предсказуемую атмосферу, ворвалось нечто инородное. Сладковато-пряное, пьянящее – аромат фрезий.

Даниил Медведев стоял перед моим столом, сгорбившись, вжимая голову в плечи. Было заметно, что мальчик взволнован. Обычно он таскал с собой какие-то провода, камешки странной формы, дохлых мышей, но сейчас он держал в руках нечто хрупкое и невероятно красивое. Букет. Изящный сноп белых фрезий, перехваченный грубой бечёвкой. Их лепестки были так нежны, что, казалось, вот-вот осыплются от громкого звука.

— Это… вам, Марина Арнольдовна, – пробормотал он, тыча букетом в мою сторону и глядя куда-то мне в подбородок.

Я взяла цветы. Пальцы сами собой нашли влажные, прохладные стебли. Я ждала подвоха. Ожидала, что внутри спрятана жвачка или что цветы вот-вот разбросает взрывчаткой, замаскированной под бутоны. Такова была природа моих отношений с этим ребёнком – постоянная готовность к диверсии.

— Спасибо, Даниил, – голос мой прозвучал слишком официально, как на педсовете. – С чем это связано?

Он мотнул головой, всё так же не глядя на меня, и сунул руку в рюкзак. Оттуда он извлёк не смятую тетрадку и не дневник с очередным замечанием. Он извлёк книгу. Старую, в потёртом тканевом переплёте цвета выгоревшего бордо. «Стихотворения» Анны Ахматовой». Издание шестидесятых годов.

Сердце моё, привыкшее мерно отсчитывать удары между звонками, дрогнуло и споткнулось. Я потянулась за книгой, и мои пальцы невольно дрогнули. Это было то самое издание. С теми самыми гравюрами. Ту самую книгу я искала полгода по букинистам, тщетно надеясь найти её в приличном состоянии, но всё время находя лишь потрёпанные, залитые чаем экземпляры или новоделы, пахнущие типографской краской, а не историей.

— Папа просил вам передать, – выдавил Даниил, наконец подняв на меня взгляд. В его глазах читалась неподдельная тревога, смешанная с гордостью за выполненную миссию. – Он сказал, вы это… ну… хотели.

Я раскрыла книгу. Старая бумага пахла временем, сладковатой пылью и терпким ароматом прессованных между страниц воспоминаний. На форзаце чьим-то твёрдым, уверенным почерком было выведено: «Лене. На добрую память. 1968». Кто-то Лена когда-то получила эту книгу в подарок. А теперь она лежала на моей ладони, и её грубый, шершавый переплёт казался самой драгоценной вещью на свете.