Белые розы Равенсберга - Евфемия фон Адлерсфельд-Баллестрем Страница 212

Почему я рассказал об этих двух случаях? О, тогда я вместе с ней возмутился словами старухи, которая посмела произнести такое на празднике торжествующей красоты. Что же дальше? Я стал постоянным гостем в доме Равенсберга, хозяйка которого настолько меня очаровала, что ни о чем другом я и думать не мог, только о ней. Как я тогда ее превозносил, как восхищался!.. Только в двадцать лет это и возможно! А потом наступил день, когда она мне сперва намекнула, а потом и открыто заявила, что вышла замуж не по любви, и когда при этом однажды я сжал ее ладонь сильнее и поцеловал руку более пылко, чем обычно, заглянула мне прямо в глаза и обняла за шею, чтобы тут же снова отпустить и убежать, закрыв лицо.

Тут меня пробрал смертельный страх: мои глаза открылись, и я понял, что на деле играю с огнем, и, хотя мое сердце все так же билось ей навстречу, честь обязывала меня бежать и держаться от красавицы подальше. Еще через пару дней мы встретились в обществе, и она сказала мне, что понимает, почему я ее избегаю. Мы находились при этом в одном маленьком кабинете, перед написанным на холсте пейзажем: красный зловещий закат солнца в окружении грозовых облаков, а на первом плане, в стоячей воде, черной и страшной, лежал убитый в костюме кавалериста времен Тридцатилетней войны. Я и сегодня мог бы описать каждую деталь этого ландшафта, до сих пор так и вижу его перед собой. И рядом со мной стояла Мария Равенсберг и умоляюще смотрела на меня своими прекрасными, опасными глазами. Когда она сказала, что понимает, отчего я ее избегаю, я смог проговорить лишь: «Благодарю вас», а потом мы оба замолчали. Потом она все же произнесла: «Что же получается? Мы оба должны быть несчастными?» И когда я сказал: «Этого требует наша честь!», а она ответила почти в слезах: «О Марсель, Марсель… Вы меня не любите». Как билось тогда мое сердце, мое двадцатилетнее сердце. Но все же я совладал с собой и ответил: «Только потому, что мне нельзя любить вас, Мария!» – «А если бы я была свободна?» – спросила она, затаив дыхание. «Тогда да, тогда…» Что я должен был сказать? Что я шепнул ландшафту с кровавым закатом? И все же, когда я размышляю об этом, из суммы всех этих слов не следует ничего, кроме того, что мне, совсем еще юнцу, льстило и кружило голову то, что она, самая знаменитая красавица нашего круга, столь ясно дала мне знать, как сильно любит меня. Снова проходили дни, когда мы видели друг друга лишь издалека, и снова встречались мы перед кровавым закатом. Там однажды она объявила, что больше не выдержит, что беспросветность такой жизни убивает ее и что она решила развестись с мужем, дабы все границы между нами пали. Это вырвало меня из сладких мечтаний – твердо и без обиняков я возразил, что такой шаг, напротив, углубит пропасть между нами, ибо наш домашний закон запрещает жениться на разведенной женщине, к тому же мы оба принадлежим к католической церкви, которая не только не признает разводов, но и считает брак нерасторжимым. Тогда она упрекнула меня, что моя любовь недостаточно сильна, раз я не готов отбросить все эти соображения. Я постарался ее убедить, что, напротив, это свидетельствует о моей любви к ней, ведь я не готов попрать ногами мораль и религию, бросить их лежащими в прахе. И закончил я словами: «Вот если бы вы были вдовой… Но это же не так!»