Белые розы Равенсберга - Евфемия фон Адлерсфельд-Баллестрем Страница 216

— Боже упаси! – запротестовал доктор Глаухау, с блаженным лицом слегка погладив и поцеловав ручку Ирис. – Я ничего не сделал, лишь устремил свой ум на поиск истинного пути, и тут сработало скорее уж сердце старого холостяка, изрядно здесь потеплевшее, а не тонкий нюх. Но объяснение – это ваше дело!

— Вы скромничаете, и более, чем необходимо, – возразил врач и обернулся к князю, напряженно и с удивлением слушавшему все это. – Ваше сиятельство, я не сомневаюсь, что ваша госпожа супруга вскоре преодолеет эту катастрофу и пойдет на поправку. Как вы, наверное, уже начали догадываться, речь идет не о психическом заболевании или даже не о причине, лежащей в области психики. Ибо сегодня утром ваша госпожа супруга предприняла попытку самоубийства не по собственной инициативе, но по чужой воле.

Хохвальд отступил на шаг.

— Как следует это понимать?

— Ваше сиятельство, мне придется высказать тяжкое обвинение, которое по праву должно рассматриваться в суде присяжных… Некто загипнотизировал вашу госпожу супругу и под гипнозом приказал ей совершить самоубийство, а также забыть источник приказа…

Хохвальда, казалось, охватил ужас – Ирис же вскочила, прижав руки к вискам, вперив взор в пустоту, и беззвучно произнесла имя…

И Хохвальд прочел его по губам жены, и его лицо приобрело жесткое и строгое выражение.

Профессор Глаухау, казалось, собирался пуститься в неуместные объяснения своей гипотезы, но врач предложил ему выйти вместе с ним. Его долг был исполнен – он приоткрыл завесу. Все дальнейшее являлось семейным делом, а медицинские рекомендации не возбраняется изложить письменно.

Хохвальд, оставшись с Ирис наедине, усадил ее обратно в кресло.

— Узнаешь теперь этот голос? Можешь что-то припомнить? – спросил он тихо и с любовью.

— Все еще так запутано, – с мукой выговорила она, – кажется, минуло немыслимо много времени с тех пор, как все это произошло. Я словно не могу разглядеть, как все было, но на заднем плане розовые обои с серебряными розами… Откуда я их знаю?

— Твой будуар, любовь моя…

— О да, мой будуар, – сказала она. – Я уснула в своем будуаре вчера… Было это вчера? Как я проснулась – на полу, голова на софе, и тут этот голос раздался в первый раз, и…

— Прошу прощения, дражайший Хохвальд! – воскликнул доктор Глаухау, вновь заглядывая в комнату.

— Что? – спросил Хохвальд в понятном нетерпении.

Профессор явился теперь полностью.

— Я должен еще кое-что добавить, – начал он, – и медицина тут ни при чем. Ибо зачем пускать врача по следу, который ему, как специалисту, ничего не даст?

И он пересказал вчерашний рассказ Ратайчака, который услышал перед тем, как войти в комнату Ирис. Когда ученый закончил, Хохвальд повернулся к жене, которая, бледная, откинулась в кресле.

— Стало что-то яснее, Ирис?

— Яснее – нет, – ответила она печально. – Я не могла бы сказать, как произошло все, что произошло. Но голос… Теперь я узнаю его, он вернется и не успокоится до тех пор, пока… пока…

— Не вернется, – сказал Хохвальд твердо.

— Ты не знаешь, какой он жестокий, безжалостный… – ответила Ирис.

— Уж я с ним управлюсь, – заверил он.

— Вот и правильно! – кивнул профессор и удалился.

Хохвальд склонился к Ирис и поцеловал ее.

— Успокойся, моя дорогая, – сказал он. – Все еще будет хорошо, все еще изменится, когда мы останемся здесь одни, и море будет нашептывать свои извечные песни над тем путаным сном, который тебе приснился. Моя воля в тебе старше и могущественнее, она желает тебе счастья, и никак иначе! А теперь позволь мне уйти, я оставлю тебя одну совсем ненадолго, ибо пришла пора рассчитаться.