Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо Страница 217

Послышались гудки – Венди не дождалась пожелания удачи. Лиза куснула губу, повесила трубку – и снова сняла.

Папа вошел в гостиную, сел рядом. Лиза старалась не плакать, но получалось у нее не очень. Она смотрела на пальцы собственных ног, а слезы капали, капали…

— Прости, – наконец вымучила Лиза, все еще не глядя на папу.

Но лед между ними треснул. Папа чуть отодвинулся, приподнял Лизины волосы. Долго (Лизе казалось, целых несколько минут) изучал татуировку. Констатировал:

— Воспаление определенно есть.

Еле дотронулся до шеи – Лиза напряглась.

— Больно, да?

— Да. В смысле, так, чуть-чуть.

— Лицом повернись.

Лиза послушалась. Папа потрогал ей лоб:

— Не пойму, повышена температура или нет. Ну-ка, вот так попробуем.

Последовал мамин прием. Папа им тоже иногда пользовался: не ладонь ко лбу прикладывал, а щекой приникал. С Лизой он этого не проделывал уже много лет.

— Температура есть, Лиза. Пока средняя, но может и подняться. Я сейчас позвоню на работу, чтобы тебе выписали рецепт на антибиотик, и мы за ним съездим.

— Спасибо.

— Почему ты это сделала, Лиза? – Папа все еще удерживал в приподнятом положении Лизины волосы, все еще смотрел на воспаленное пятно. – Ты хоть понимаешь, чем чревата наколка в дюйме от спинного мозга?

— Захотелось. – Лиза старалась говорить раздраженно и в то же время беззаботно – только бы не выплеснуть вместе со слезами непомерную жалость к себе, разнесчастной. – Мое тело – как хочу, так с ним и поступаю.

— Боже, что за клише! – В папином голосе сквозила печаль, отчего Лизе стало совсем тошно. – А поговорить со мной или с мамой не догадалась? Жаль. Такой подход куда как менее банален.

Лиза, сама та еще язва, отцовский сарказм не оценила. Скривилась – реально злую мину состроила – и отвернулась.

— Что мне теперь делать, Лиза? – Папа заговорил неожиданно мягко. – Ответь: что мне делать?

— Ничего.

Она отстранилась, встала с дивана, взбежала на второй этаж и с грохотом захлопнула за собой дверь спальни.

Назавтра рано утром папа сам к ней пришел. Лиза проснулась от саднящей боли – а папа уже сидит рядом.

— Насколько больно – по нашей шкале?

Шкалу боли папа придумал для них давным-давно. Симулянтство было исключено после случая с девятилетней Вайолет – ей вздумалось соврать, будто горло у нее болит на девять с половиной баллов, а папа взял да и усадил их рядком и давай живописать неизлечимые болезни. Добавил после рассказа: если нет уверенности насчет девяти с половиной, значит, боль гарантированно на этот балл не тянет. И вот Лиза стала прикидывать – насколько в действительности ноет и дергает татуировка? Приятного мало, да. Но аналогично ли ее самочувствие ощущениям человека, который получил ожоги третьей степени тяжести? Или страдающего раком кости? Сравнить ей было не с чем, но она рассудила: дискомфорт (усугубленный, без сомнения, стыдом) едва ли превышает отметку в четыре балла. Так она и ответила отцу.

— Дай-ка я взгляну. Потерпи чуток – возможно, марля присохла, будет больновато.

Лиза настроилась на резкую боль, но папа действовал с профессиональной осторожностью.

— Гм. – Его пальцы коснулись кожи, только что освобожденной от пластыря. – Ничего фатального. Разумеется, с поправкой на то, что за приличные деньги мою дочь в прямом смысле заклеймили гигантской звездой, а инфекция пошла в качестве бонуса. Ладно, по крайней мере хуже не становится.