Белые розы Равенсберга - Евфемия фон Адлерсфельд-Баллестрем Страница 218

Произнося это, князь постепенно успокаивался, но его вспышка гнева показалась Зигрид менее пугающей, чем слова, падавшие тихо и медленно, как удары булавы. И при этом его глаза сверкали таким неподдельным, таким искренним гневом, что, казалось, они вот-вот испепелят ее огнем. Зигрид не отважилась произнести ни слова – казалось, комната закружилась вокруг нее в бешеной пляске, и только когда он уже снова открыл дверь, она рухнула на колени.

— Ты проклянешь меня, даже не выслушав?! – вскричала она.

Хохвальд обернулся.

— Что еще я должен слушать? – спросил он с уничижительным презрением в тоне. – Из вежливости стоять и слушать ложь, которую ты на меня вывалишь? Ты дала мне слово никогда больше не гипнотизировать, никогда не рассказывать ей о ее происхождении, и я этому поверил,– ты все нарушила. Больше я тебе не верю. Ничего не хочу больше знать о твоих мотивах – они не чисты, и твое мерзкое преступление от объяснений лучше не станет. Так что собирайся в путь – я не желаю еще одну ночь терпеть тебя под этой крышей.

И с тем он покинул Зигрид, и теперь она знала, что все проиграно и потеряно, что никакая сила в мире это не изменит и не смягчит. Ибо то, что было не сказано словами, она прочла в его лице, в его глазах… Все кончилось для нее, все, все, и ей не оставалось ничего, кроме его гнева, его презрения, безутешного, наполненного раскаянием будущего и – Спини!

* * *

Ирис тем временем успокоилась. Мощные впечатления, которые обрушились на нее, вызвали весьма энергичную реакцию, и ее здоровая, несгибаемая душевная конституция восторжествовала: она уснула. Наверное, как и утром, это свидетельствовало лишь о полном душевном изнеможении, но в то же время стало и хорошим знаком, ибо ее рассудок нуждался в отдыхе, и теперь все, что на нее обрушилось, на некоторое время отодвинулось на второй план.

Она проснулась, когда уже стемнело, и внезапно к ней пришло осознание всего произошедшего. Но у ее кресла сидел князь Хохвальд – олицетворение вечно заботливой и вечно бдящей любви, и Ирис с абсолютной уверенностью, что эта любовь принадлежит ей, молча протянула ему обе руки, и он понял этот язык, ибо его глаза засияли, а серьезное лицо прояснилось.

И когда они все еще сидели так, рука в руке, не нуждаясь в словах, чтобы скрепить святость этого часа, раздался звук подъезжающего по гравию экипажа.

Ирис побледнела.

— Зигрид?! – лишь один вопрос сорвался с ее губ.

Тогда Хохвальд крепко ее обнял и сказал:

— Теперь нам нужно побороть чары этих последних гибельных дней, Ирис, и я думаю – мы уже победили их. Зигрид ушла – и ты никогда больше ее не увидишь.

* * *

На этом нашу историю стоило бы и закончить, ибо князю и княгине Хохвальд, теперь, когда буря пронеслась над их головами, не сумев уничтожить их, ничего не оставалось, как наслаждаться счастьем, а из безоблачного счастья роман не выкроишь. И все же большое количество читателей желает знать, что случилось с прочими упомянутыми персонами дальше. Зимой, во время путешествия по Италии, во Флоренции можно нанести визит мадам Кризопрас, она по-прежнему устраивает регулярные jour[288], где по-прежнему толкутся всякие сомнительные персонажи – но, естественно, не из числа осуждаемых обществом. Она охотно принимает лестные отзывы о своей дочери Саше, репутация которой как художника-портретиста по праву растет, поскольку девушка стала большим мастером и со многими подружилась благодаря спокойному, уравновешенному характеру. Искусство заменило ей все, в чем отказала жизнь, она счастлива и весной всегда желанный гость в замке Хохвальд.