Багряный рассвет - Элеонора Гильм Страница 22

Они влились в людскую реку, что текла через все Подгорье, от Дусовки и оврагов, близ которых селилась голытьба, до самого Кремля и Софийского двора, что гордо возвышались на Горе.

— Будто нарочно выдумали: на всяк праздник тащись наверх, – ворчала Домна.

Их догнали женки Казачьей слободы – почти все были знакомы, виделись в храмах, на гуляньях или торговой площади. Завязалась беседа да шутливая перепалка меж Домной и немолодой женкой сотника. Тут же крутились дети, устроивши забавы. С гомоном и смехом казачьи семьи поднимались наверх.

В Подгорье была своя церковь, Богоявленская. Без печей, летняя, потому в морозы все ходили на Гору. Старым да малым, одышливым да калечным тяжело давался этот путь. Попробуй одолеть: через Татарскую да Бухарскую слободы, через промерзшую насквозь Курдюмку, по Софийскому ввозу, что вздымался головокружительной кручей, укатанной сотнями ног и полозьев, унавоженной лошадьми да быками.

Но в том была и своя чарующая сила: уставши, пройдя многие сажени пути, тоболяк взбирался на гору и слушал перезвоны с колоколен. Над ним в темно-синем небе плыли маковки храмов, увенчанные крестами. Самый измученный выпрямлял спину. Матери, что несли на руках детишек, тепло улыбались и крестились, шептали молитвы.

Евся жаловалась, что не чует рук, и Сусанна, отпустив на мгновение озорников, забрала свою ненаглядную дочку. Только отвернись! Тимоха, а следом Фомушка стремглав рванули куда-то в сторону, налетели на осанистого, важного с виду купца, а тот, вместо того чтобы накричать на чужих сыновей, засмеялся, потрепал обоих по шапкам и дал по прянику.

— Спасибо тебе, добрый человек, – поклонилась ему Сусанна и шепотом принялась ругать озорников.

— Не ругай. Из таких настоящие мужи вырастают, – сказал купец. В бороде его блестела седина, а голос был молод и полон лихости.

Кажется, он решил продолжить знакомство, но Сусанна, велев сыновьям ухватиться за ее одежу, скрылась в толпе.

Купец был любезен, но она вовсе не хотела срамить своего мужа. Что-то во взгляде незнакомца напомнило: она-то молода, пригожа, и жизнь еще кипит.

* * *

— Сусанна, насилу догнала!

Звонкий голос, выговаривающий слова особо, со знакомой натугой, раздался рядом, ласковая рука тронула плечо, и Сусанна безо всякого удивления увидела напротив Троицкого храма Гульшат, молодую татарку.

Она была с несколькими соплеменницами, без старшей сестрицы – та, видно, осталась некрещеной или приняла крест только для виду. Наряды их причудливым образом сочетали русское и татарское: одни взяли повойники и убрусы, оставив татарские рубахи и кафтаны. Другие, напротив, оставили татарские, шитые красным платки, но примерили душегреи, отороченные беличьим мехом.

Они поздоровались с почтением и безо всякой утайки разглядывали русскую молодуху.

Сусанне было нечего стыдиться. Следуя традиции, она выбрала лучшее: рубаху тонкой, с востока привезенной ткани почти не было видно, лишь внизу, над красными ичигами, она собирала снег белой, шитой узорочьем каймой. Сверху – сарафан, белый да красный, а поверх всего – распашная телогрея синего сукна, с длинными рукавами, с бархатными вошвами[24] и тесьмой. Полы, украшенные крохотными пуговицами с медной ножкой да жемчужной головкой, внизу не были застегнуты. Телогрея подбита была, чтобы укутать дочку да не замерзнуть самой посреди рождественских морозов, куньими да беличьими пупками.