Поэма о Шанъян. Том 3–4 - Мэй Юйчжэ Страница 226

Гость всегда улыбался и говорил:

— Расскажи мне, лао-чжан[228].

Старик Чжун оглаживал свою длинную бороду, садился и рассказывал.

Когда-то место это называлось переправой Чаннин.

В тот год Ван Лан, подстегивая лошадь, покинул столицу и поехал в Цзянаннь в фиолетовом парчовом платье да с украшенным яшмой поясом.

Ван Лана провожали все женщины столицы, императорские слуги, экипажи знати и лошади. Они глядели тому вслед, пока его прекрасный силуэт не скрылся за горизонтом.

Много лет назад красавица Юйчжан-ванфэй, ставшая императрицей Цзинъи, младшая сестра Ван Лана, лично вышла на мост, чтобы проводить его.

Утренний ветер сдул тончайшие пурпурные ткани, обернутые вокруг рук ванфэй, и те упали на воду. Сверху, подобно дождю, осыпались нежные лепестки цветов. Усеянные лепестками фиолетовые ткани искрились в утренних лучах, медленно двигаясь по воде. С тех пор люди стали в шутку называть реку Цзычуань «фиолетовой рекой».

— Она была великолепна.

Каждый раз, когда старик Чжун вспоминал эту картину, его морщинистое, как грецкий орех, лицо светилось гордостью. Сыны и дочери влиятельных чиновников тоже были там и наслаждались невиданной красотой.

Старик Чжун всегда рассказывал историю о том, как Ван Лан покинул столицу, а река Ичуань стала фиолетовой. Всем уже изрядно поднадоела эта история.

Ее любил слушать только этот гость. Старик Чжун рассказывал это много лет, а гость слушал.

Сам же гость никогда не отличался болтливостью. Услышав историю, он залпом осушал чашу вина, улыбался старику, вставал и уходил. Снаружи, под карнизом, его ожидали слуги – они держали для него коня. Деньги за вино он всегда оставлял в керамической чаше у двери. Когда-то керамика была совсем новой, но теперь чаша покрылась пятнами и трещинами.

Денег, которые гость оставлял за выпивку, хватало, чтобы выпивать здесь целый год, но он приходил лишь раз.

Старик медленно гнул спину, кланяясь все ниже и ниже.

Виски гостя с каждым годом становились все белее и белее, а морщины между бровями, будто ножом вырезанные, – все глубже. Но он не выглядел при этом старше. Напротив, он становился более импозантным.

Временами старик Чжун смеялся над собой. Говорил, что он – деревенщина, который и мира-то не видел. Когда он впервые подал этому гостю вино, руки его так дрожали, что он пролил половину.

Поначалу он очень боялся этого гостя.

Человек этот обладал незаурядной внешностью и манерами, благородной наружностью. Носил он простую черно-красную мантию, а на ногах – сандалии на деревянной подошве. Он никогда не смеялся, говорил редко, а вино пил, как воду.

Конь его был точно черное лакированное дерево – необычайно сложенный и крепкий. Когда его тянули к стойлу, тот даже не взглянул на сено, а стоящие неподалеку вьючные лошади, только завидев великолепного коня, тут же прижимали уши и отступали.

Слуги гостя были в одеждах простолюдинов, но с мечами. Вели они себя почтительно и всегда молчали. Старик Чжун не решался заговорить с ними.

Однажды старик сидел у двери, опираясь на свою палку, и рассказывал о Цзычуани иностранным гостям. Все слушатели были очарованы этой историей.

Гость тоже слушал.

Выпив и выйдя во двор, он сказал старику:

— Лао-чжан, ты расскажешь мне историю о Цзычуани в следующем году?