Развод. Вторая весна генерала - Полина Измайлова Страница 23

— Алёна… Алёнушка моя…

Как в бреду бормочу ее имя.

Снится мне каждую ночь. Снится такая гордая, неприступная, взрослая и в то же время девчонка.

Снится.

Та наша встреча случайная в ресторане.

Когда у меня все предохранители сорвало.

Почти.

Вспоминаю, глаза закрывая.

Живу этим воспоминанием.

Алёна… Моя чужая женщина.

Дрожит. Пытается вырваться на свободу. Боится меня.

Нет, маленькая, ты не должна бояться, ничего дурного я не сделаю.

Наверное.

Просто возьму сейчас то, что принадлежит мне. Что всегда мне принадлежало.

— Пусти меня… Фрол… пусти…

Пустить? Нет уж.

Не могу. Просто не в состоянии.

Даже если сейчас на наши головы обрушится ураган, если землетрясение начнется, снесет всё вокруг – не смогу оторваться, отпустить.

Впиваюсь в ее губы – жадно, нагло, горько.

Горечь прошлого пытается отравить настоящее, но я ей не дам. Не позволю.

Я же мечтал об этом, Алёнушка… мечтал!

Когда самый первый раз в замес попал.

Окружение, мы с пацанами втроем, патронов почти не осталось, одна граната на троих, которую, сцепив зубы, молча договорились в центре разорвать, чтобы не достаться этим сволочам живыми. Каждый тогда о своем думал. Игнат молитву читал. Сенька мамке письмо писал, а я думал – Алёнка, Алёнушка, простишь меня? Только прости. Больше ничего не надо, прости. Повторял слова к ней, как молитву свою, личную. Прощения просил и клятву давал, что сам тоже прощу… отпущу… Нас тогда чудо спасло. Игнат был уверен – молитва. Сенька плакал, говорил, что это мамка его нас прикрыла. А я знал – это моя Алёнушка. Это всё ради нее. Для нее.

— Алёна…

Я не пил совсем, но я пьян, опьянен ею.

Ее ароматом. Нежностью кожи. Цветом глаз ее…

Сколько раз после попадал в засады, был в окружении, когда казалось – край, финиш, надежды нет – вспоминал ее взгляд, улыбку, губы ее. И, сжав челюсти, в атаку шел, всё сметая на пути.

Голыми руками наемников рвал. Просто потому, что верил – должен вернуться к ней. Должен.

И не возвращался.

Боялся?

Я, боевой генерал, орденоносец?

Нет, не боялся. Не в этом дело.

В другом.

Но сейчас это не важно.

После. Потом. Когда будет время говорить.

Сейчас у меня времени нет.

Сейчас я не говорить хочу.

Целовать, ласкать, брать…

— Алёна, родная… Радость моя.

Вижу соски, камешками торчащие сквозь тонкую ткань ее платья, всхлипы слышу, стоны… Глажу, сходя с ума от этой близости, наваждением отравляющей. Ласкаю.

Губами провожу по скуле, по шее длинной, вниз, к ключицам острым, совсем девичьим. Дыхание ее тяжелое впитываю. Ладонь на бедро кладу, задираю подол, кожа ее огнем пылает.

— Гор… пожалуйста… не надо…

Гор! Только она меня так называла! Только моя радость.

Радость моя – я так звал ее.

Только промуфлил я свою радость. Потерял. Утекла из рук, как пески Сирийской пустыни утекали…

— Алёнушка…

Наглею, совсем отбитый, пробираюсь пальцами за край ее белья, прижимаю их к пылающему лону.

Влажно! Так влажно и жарко там! Вдавливаю, опять выбивая из ее легких стон и вскрик.

Да, моя девочка, да, радость, вот так… Провожу ладонью, размазывая ее смазку, втирая, нахожу набухший уже комочек клитора, обвожу вокруг…

Еще всхлип, дрожит, опять в моих руках бьется. Нежность моя! Даже не думай! Не пущу никуда!

— Нет… Фролов, прекрати… Прекрати, я кричать буду!

— Скажи – Гор, назови меня Гор…