Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо Страница 248

— Я просто не представлял, куда еще податься, – сказал Джона. – И я…

— Расслабься. – Грейс вытянула руку, коснулась запястья Джоны. Усвоила за эти два часа, что с младшими подобные нежности вполне допустимы. – Я очень рада, что ты здесь. Хоть ты и не говоришь, зачем приехал, и почему именно на папиной машине, и знают ли наши, где ты находишься.

— Так ты с парнем порвала, Грейс?

Она вздохнула. Джона в очередной раз перевел стрелки – а Грейс все равно: коктейль действует.

— Не то чтобы порвала. Мы и парой-то не были.

И Грейс, осовелая от недосыпа и водки, все рассказала.

— Слюнтяй твой Бен и трус в придачу, – подытожил Джона.

— Он пытался быть со мной честным. – Никогда Грейс не понимала этой мужской тенденции – хаять друг друга. – Какой же он трус?

— Ну извини. А с этим у тебя что? – Джона кивнул на бармена.

Бармен болтал с клиентом средних лет, заказавшим что-то крепкое и дорогущее, однако ошибиться было невозможно: взгляд бармена то и дело устремлялся к их кабинке.

— Ничего, – ответила Грейс и подвинула к Джоне стакан. Третий – или уже четвертый? Этого она не помнила. Время как-то странно себя вело: казалось, насчет отца мама звонила давным-давно.

— Как, ты сказала, его звать?

Грейс опять бросило в краску.

— Разве я сказала? Вроде бы Люк. А что?

Джона с хрустом разгрыз кубик льда:

— Ничего. Я так просто.

— Может, поговорим о том, что случилось? Мой отец в больнице…

Голос сорвался, к ужасу Грейс. И похоже, к ужасу Джоны – потому что он вдруг сел ровно.

— Я не виноват.

— Тебя никто и не обвиняет.

— То есть не совсем.

Грейс замерла, потому что по шее к затылку побежали мурашки.

— В каком смысле «не совсем»? Ты разве…

— Нельзя было его на дерево пускать – это во-первых. Я молодой, он старый. Куда ему лазать?

— Папа, сколько я себя помню, лазал на крышу – то подремонтировать, то гирлянду повесить. Как бы ты, интересно, запретил ему?

Грейс уставилась Джоне в лицо. Вот что, оказывается, чувствуют старшие сестры – то есть вот он, побочный эффект новой ее роли, – жалость. Бедный мальчик, запутался вконец, рос без близких и сейчас от семьи оторван. Да еще и угодил по милости Грейс в самую пучину ее личных неурядиц.

— Послушай, Джона. Мой папа… ему нравилось работать с тобой. Ему так хотелось. Потому что ему по душе… – Грейс осеклась, чуть не сказав «были», но все-таки пропустила этот глагол прошедшего времени. – Потому что папе по душе от силы шесть видов деятельности, и один из них – это общение с нами. – Тут Грейс прорвало. – Мои родители от тебя без ума. Папа просил тебя о помощи с пилением сучьев по той же причине, по какой когда-то просил меня сгребать граблями листья с дорожки. И причина эта – желание побыть вместе.

Небесно-синие глаза Джоны наполнились слезами.

— Да, я понимаю. Это… это все из-за собаки! Он вырвался, лабрадорище паршивый, а мне стремно стало, вот я лестницу и отпустил. А должен был держать.

Подозрение, воплощенное в мурашках, сменилось глубокой грустью.

— Джона, это не твоя вина. Это стечение обстоятельств. Даже если бы ты и держал лестницу, это не помогло бы. Не мог же ты ему под дерево подушек натаскать. И не забывай про сердечный приступ.

— Да нет же! Говорю, нельзя было пускать его на дерево! Совсем! Я бы и сам справился.

— Джона, я… Скажи, как он выглядел? – На предпоследнем слоге голос дрогнул. – Только без всяких…