Наши лучшие дни - Клэр Ломбардо Страница 252

Вдруг ему как в лоб стукнуло: он ведь прихватил с Дэвидова стола конверт, уже двое суток в заднем кармане таскает. Джона достал конверт – мятый, естественно, и засаленный. Все буквы в его имени – заглавные, кроме первой, «J»; эта – строчная, просто большая, с нарочито длинным, крученым хвостом. В кухонном ящике нашелся нож, сначала выпала стодолларовая купюра, потом записка.

Дорогой Джона, тебе сегодня исполняется шестнадцать. С днем рождения! Уверен – у тебя большое будущее. Мы с Мэрилин очень рады, что ты с нами.

Твой дедушка Дэвид.

P. S. Купи себе что-нибудь, чего давно хотелось. И не говори Мэрилин, она считает это пошлостью – дарить деньги.

Каково это было бы – вскрыть конверт за столом, при дедушке с бабушкой? Каково было бы часть потратить на новое баскетбольное кольцо, и пусть бы Дэвид вечерами учил Джону отрабатывать двухочковые. Что чувствуешь, когда задуваешь свечи? Размечтался! Джона снова один, снова сам по себе, а все, кого он знает, либо не в курсе насчет дня рождения, либо отрезаны от Джоны его же собственным поступком. Вот что бывает, когда расслабляешься. Когда тебе слишком хорошо. Слишком? А как же Вайолет? Ведь она-то от Джоны отвернулась, причем уже дважды. С ней-то как раз связи никакой не получилось. И вдобавок: если в целом этом заподлянском мире кто и должен помнить про его день рождения, так это она – Вайолет. Раньше Джона не позволял себе прислушиваться к собственной боли, измерять ее интенсивность; теперь позволил. Измерил. Блин. Лучше б Вайолет не трахалась с этим его таинственным биологическим отцом. Не зачинала и не рожала Джону. Тому, кто никогда не жил, не больно, так ведь? Пара слезинок скатилась по щекам – Джона смахнул их яростным жестом. Дед, бабушка, тетки его любят – велика ли важность? Он отвергнут родной матерью, Вайолет никогда его не примет, и невозможно выработать в себе безразличие к данному факту. Ладно, у Джоны есть фонд на случай чрезвычайных ситуаций, плюс сотня баксов от Дэвида, плюс две двадцатки (их он возьмет – уже взял) из сберегательной банки Грейс, которую она держит на своем мини-холодильнике. С таким капиталом можно бросить джип прямо здесь, можно смыться и убедить себя, что этого дурацкого года в его жизни просто не было.

Мэрилин прикорнула у больничной койки. Сквозь зыбкий сон слышала, как входят и выходят медсестры; сквозь полусомкнутые ресницы видела, как светится зеленым датчик кровяного давления. Ныла шея – не иначе защемление нерва, – и Мэрилин пестовала эту боль, словно комнатное растение. Удобряла негативом. Боль усиливалась, но чувство было, что это к лучшему.

Скачок кривой на датчике сердечного ритма заставил Мэрилин вздрогнуть. Она резко повернулась к мужу. Дернула шеей, вскрикнула от боли. Увидела: Дэвид моргает! Два дня она едва узнавала его лицо, и вот – первые признаки возвращения к жизни. Мэрилин вскочила, взяла мужа за руку. Нет, рука оставалась вялой, мало похожей на ту, на которую Мэрилин привыкла полагаться еще в двадцать лет. Но и в запястье, и в пальцах что-то пульсировало, обещало: будущее – есть.

— Любимый!

Мэрилин склонилась над мужем, поцеловала в лоб. Лишь заметив в его волосах крошечную каплю, поняла, что плачет.

— Тебе лучше! Ты снова со мной!

Дэвид еще находился под действием бета-блокаторов. Но, прежде чем снова закрыть глаза, он сжал руку Мэрилин – пусть еле-еле, но зато три раза, как у них было заведено.