Сводный дядя, или Р̶а̶з̶м̶е̶р̶ Возраст имеет значение - Рика Лав Страница 27

Как на чудовище.

— Что? — этот вопрос был полон такой растерянности, что мне снова захотелось прижать ее к себе и сказать, что это все ложь.

Но в этот миг двери лифта с легким, предательским шолохом разъехались, открывая пустой холл. Мое спасение и наказание. Я использовал это.

Вышел наружу, не глядя на девушку, на автомате поправляя мятую рубашку непослушными руками.

— Прощай, Лилит, — бросил ей через плечо, заставляя свой голос звучать холодно и отстраненно, как будто мы только что обсуждали погоду.

— Что⁈ — ее голос сорвался на визг, полный неподдельного, дикого ужаса. Она кинулась ко мне, но двери лифта уже начали неумолимо сходиться. — Что значит «прощай»⁈ Михэль! Объясни! Это шутка⁈ Ответь мне!

Я не обернулся.

Пошел прочь, заставляя себя делать шаг за шагом, чувствуя, как у меня за спиной смыкаются створки, за которыми остается она — полуголая, растрепанная, с абсолютно разбитым, уничтоженным сердцем, в котором больше нет ни капли светлой, безумной любви, которую я видел минуту назад.

И так будет лучше.

— Прощай, моя дьяволица, — прошептал я в тишину здания.

Я не просто солгал. Я осквернил что-то хрупкое и настоящее. Стал для Лилит тем, от кого ее отец просил ее защитить.

И это было самое большое предательство в моей жизни.

Глава 14

Лилит. Последняя вера в тебя

Сознание возвращалось ко мне медленно и неохотно, таща меня со дна сна. Там меня целовали. Я потянулась в своей кровати, утыкаясь лицом в подушку, и тут же вздрогнула от вспышки острой, свежей боли.

Нега сменилась ледяным ужасом.

Я вскочила, озираясь по сторонам, как загнанный зверь. Моя комната. Утро. И всепроникающее, тошнотворное осознание: все было наяву.

И мои собственные, дурацкие, радостные слезы счастья, потому что я была уверена — это наконец-то наше начало. А потом… Чудовищная, невозможная ложь про невесту.

Я зажмурилась, но картинки лезли в голову, жгучие и постыдные. Как я, вся в слезах, с порванными чулками и расстегнутой блузкой, пыталась стереть его высыхающую сперму с юбки.

Как я влетела в квартиру, промчалась мимо встревоженного отца, крикнув что-то невнятное про «потом поговорим», и захлопнула дверь перед его растерянным лицом. Как потом рыдала, зажимая подушкой уши, пытаясь заглушить его тревожные стуки и просьбы: «Дочка, что случилось? Открой! Я волнуюсь!».

Мне было до тошноты стыдно. Я столько лгала отцу — про учебу, про работу, про то, где провожу время. А теперь вот это. Он доверял мне, а я… я позволила сломать себя первому же серьезному чувству, которое оказалось игрой.

Я потянулась за телефоном. Нужно было позвонить Лере, выговориться, услышать хоть какой-то совет, кроме собственного нытья. Палец дрожал, скользя по стеклу.

И тут я увидела новое сообщение. От него.

Сердце на секунду замерло, а потом рванулось в бешеной пляске. Я тыкнула на иконку.

«Лилит. Прости за вчера. И за все. Я не должен был позволять этому зайти так далеко. Я уезжаю в Шанхай, навсегда. Забудь меня и найди себе принца. Ты заслуживаешь нормального счастья.»

Сначала — тупая, всесокрушающая боль, от которой перехватывает дыхание. Потом — волна тошноты. А следом, стремительная и всепоглощающая, пришла злость. Горячая, чистая, ослепляющая.

Трус! Беглец!

Я вскочила с кровати. Он сбегает! Он не просто солгал мне в лицо — он теперь хочет спрятаться на другом конце света!