Когда мы были осколками - Акация Блэк Страница 27

Читаю в глазах Луны все вопросы, которые ее мучают. Почему какой-то город вызвал у нее желание остаться, а собственная дочь – нет? Как же я ненавижу эту женщину.

— Все равно Нью-Йорк – это полный отстой, – пытаюсь я ее успокоить. – Акцент у них жуткий. Вся еда с корнишонами. Летом можно изжариться, а зимой все ноют из-за снега, раздувая из мухи слона. Фу! Яблоку упасть негде, улицы грязные. И кому сдался этот Бродвей и концерты? В Центральном парке могут напасть белки! А уличные спектакли? Их вообще запретить надо.

Лучшая подруга поднимает на меня огромные серые глаза и улыбается краешком рта.

— Вообще-то звучит прикольно.

— А я о чем?

Из-за нашего безудержного смеха гамак опасно раскачивается, и я едва успеваю предотвратить катастрофу, прежде чем наши мозги размажет по газону.

— Знаешь что, крошка Луна? Давай свалим туда после выпуска? Снимем квартиру вчетвером.

— Ты выпустишься раньше нас, малахольный.

— Мала… чего? Блин, тебе реально надо поменьше висеть на телефоне с бабушкой.

Луна садится так резко, что мы переворачиваемся и, потеряв опору, летим вниз. Ночную тишину прорезают ее смех и мой испуганный вопль. В защитном жесте я успеваю обхватить рукой ее затылок, прежде чем мы падаем на траву. Я – на бок, она – в мои объятия. Жуткая боль в ту же секунду пронзает ребра.

— Прости-прости-прости, – шепчет она, целуя меня в щеки, нос, лоб.

— Все в порядке, Лу.

Черт, как же больно-то, а. Во второй раз за вечер она убирает волосы с моего лица. Это прикосновение действует как обезболивающее, и я забываю о легком, которого, похоже, при приземлении лишился.

— Поступлю в колледж или поработаю, пока вы оканчиваете школу, – вдруг говорю я.

Ее глаза загораются. Не знаю, что ждет меня в будущем, но уверен в одном: оно будет связано с музыкой. Конечно, глупо говорить об этом сейчас, но мне нужно знать, что Луна будет в моей жизни всегда. Честно говоря, я не знаю, смогу ли жить без нее.

— Поступим на один факультет.

Я киваю.

— Квартиру снимем такую, чтобы хватило места и Хендриксу, и всем «четырем стихиям», – продолжает она. – И будем путешествовать по миру…

— Куда тебе хотелось бы больше всего?

Она даже не задумывается.

— На Багамы, плавать с поросятами.

— Понял. Вот разбогатею и отвезу тебя туда.

— Получается, никогда не отвезешь, – ехидничает она.

— Это мы еще посмотрим, дурилка!

— Эй!

Маленькие пальчики щиплют меня за бок, но, стоит мне поморщиться, как она снова бросается извиняться. Ладно, может, я и переигрываю немного, чтобы она снова меня поцеловала. И она целует. Господи, как же приятно.

— Мы и без них обойдемся, да ведь, Лайм? Без твоего папы и моей мамы, – поясняет она.

— Пока мы вместе, все будет хорошо, Лу.

— Ad vitam æternam[11], – шепчет она с улыбкой.

— «Ад ви» чего? Ты меня сейчас обматерила на каком-то древнем языке, да?

— Да нет же. Ну, если я правильно помню, – хихикает она. – Это на латыни. Бабушка всегда так дедушке говорит.

Мы садимся лицом к лицу.

— И что это значит?

— Без понятия, – признается она, пожимая плечами. – Но он всегда улыбается, когда слышит это, так что вряд ли это что-то плохое. А потом они целуются.

— В губы? – спрашиваю я, чувствуя, как в горле внезапно пересохло.

Она кивает.

— Раз я это сказала, мы теперь должны поцеловаться?